п»ї Сергей Марков
Часть I. Глава II
06.11.2009

                                                                Глава II.
                                                                                15 июля, вторник. Порт Пирей (Греция).
   Проснувшись еще до «музыкальной побудки» под шелест волн и прохладный ветерок из приоткрытого иллюминатора, я натянул майку, шорты и помчался на верхнюю палубу. Встречать мечту. Зародившуюся в ту пору, когда беспрестанно листал, разглядывал иллюстрации, а позже, научившись, и читал великую книгу - «Легенды и мифы Древней Греции».
   Взбежал, огляделся – и захолонуло. Вокруг, сколько глаз хватало, раскинулось море, но другое, непохожее на Чёрное – тёмно-синее, подёрнутое золотистой масляной плёнкой, глубинно древне поколыхивающееся. Одним словом – Эгейское. Необыкновенный, напоённый морем и в то же время сухой воздух был еще прозрачен. Тут и там вырисовывались силуэты архипелага, Эвбейских гор, островов и островков, фиолетовых с проседью, аметистовых, палевых, бледно-терракотовых. Чтобы не захлебнуться от восторга и предвкушения восторга еще большего, я упал на руки и, отжимаясь на кулаках, принялся напевать хит Луи Армстронга «What a wonderful world». За этим занятием меня и застал Ульянов.
 - Физкульт-привет!
 - Да это так, - смутился я. – Больше не зарядка, а разрядка. Восторга. Чтобы не заорать на весь корабль, как дети во времена оные: «Спасибо товарищу Сталину за счастливое детство!»
 - Ты это в каком смысле?
 - Ни в каком. Ошалел. Спасибо вам, Михаил Александрович, огромадное!
 - Да мне-то за что? Притом огромадное… - виду он не показал, но очевидно был доволен. – А мне турника здесь не хватает. Беспокоит спина.
 - Наверняка, в спортзале есть.
 - Завтрак скоро. Ленка ещё спит? Буди. Я за Аллой Петровной пошёл.
   Прихорошившаяся, даже слегка надушившаяся, что было ей несвойственно, а потому опоздавшая на полчаса Парфаньяк и Ульянов, в белых сетчатых полуботинках, светлых брюках, в голубой рубашке с коротким рукавом, вышли к завтраку с таким видом, что сомнений не оставалось: отдых пошёл. Улыбчивые, опрятные, в накрахмаленных фирменных фартучках, на каблучках, сновали по залу ресторана «Минск» официантки, стараясь никого не заставлять себя ждать более минуты. Одна из них, Оксана, полногрудая шустроглазая хохлушка, которая и «прикреплена» оказалась к нашему столу на всё время круиза, сразу узнала именитого актёра. Но разволновалась так,  что назвала  сперва товарищем Смоктуновским, затем Михаилом Ульяновичем.
 - Да цэ ж маршал Жуков, Оксаночка! – развеселилась расслабившаяся на отдыхе Алла Петровна. – Не узнаёте?
 - Ой, извините, ради бога, я никогда в жизни не видела артистов в жизни!
 - И как? – повернулся Ульянов в профиль. – Похож?
 - Простите…
 - Смоктуновским меня еще не называли, - сказал он нам. - А с Жуковым такая была смешная история весной. Еду я на дачу в бушлате, который мне в Таманской дивизии подарили, разворачиваюсь на улице Горького у телеграфа, а разворот там как раз отменили. Останавливает гаишник. Выхожу, иду к нему. А он глаза вылупил, вроде Оксанки нашей, ой, говорит, а вы кто? Я? Я маршал, отвечаю для смеха. А он на полном серьёзе честь отдает и говорит: «Извините, товарищ маршал Советского Союза, счастливого пути!» И потом, я видел в зеркало заднего вида, он долго глядел, открыв рот, в след забрызганному «Жигулёнку» - пикапу. Надо ж, думал, наверное, маршал, а на такой машине…
   На тележке, которую подкатила Оксана, стояли тарелки с закусками нескольких видов. Ульянов, подождав, когда сделаем выбор мы, растерявшиеся от изобилия, взял винегрет.
 - Миша! – воскликнула Алла Петровна. – Столько овощей, салатов, маслины, оливки, спаржа – а ты вечный свой винегрет лупишь! Ну здесь хоть сделай исключение!
 - Я машинально, по привычке, - пожимал плечами Ульянов.
 - Ты скажи нашему журналисту, откуда эта твоя страсть к винегрету. О том ведре расскажи.
 - А-а, в День Победы? – заулыбался тесть. – Было дело. Я помню, прилетели большие белые птицы. И мама говорит: смотри, Миша…
 - Какие ещё птицы, Миша! – перебила А.П. (для краткости буду называть её так, как сама тёща обозначала себя в домашних записках типа: «Съездить Лизке за детским питанием, в Кунцево – за мясом, выбить ковёр. А.П.»). – Причём здесь какие-то белые птицы? Ты ещё скажи, как твой генерал Чарнота в «Беге» ни с того ни сего: «Какой был бой!..»
 - Это я так, Ал. Просто вспомнил, глядя на чаек… Но там были не чайки. А с винегретом такая история. Я, правда, не уверен, что это интересно может быть кому-нибудь.
 - Михаил Александрович, интересно! - заверил я. – Как вы встретили Победу?
 - Она тогда уже во всю близь была, так сказать, чувствовалась, и, я помню, шёл по площади… Да, впервые ощутил я её в Омске, я уже уехал из Тары и играл в Омской театральной студии. Выступали мы в госпиталях. На площади рядом с драмтеатром стоял огромный такой щит с картой, на которой каждый день показывался ход боёв на западе, показывали, какие города наши отбили у немцев. И вот однажды я остановился там поражённый и восхищённый абсолютно театральным образом: в чёрной широкоплечей бурке, в кубанке с синим верхом и синим башлыком, с пышными усами шел по площади неведомо откуда взявшийся казак. Столь немыслимо красив он был, такой небрежно-спокойный, столько в нём было достоинства, уверенности в себе, что замер я, раскрыв рот, и долго-долго смотрел ему вслед. Быть может, это был мой земляк, отслуживший в кавалерии. И ясно стало: Победу уже не заворотишь, никакими силами уже её не очурать, ни немцам, ни японцам, ни черту лысому.
 - Миша, ты по-русски можешь рассказывать? – осведомилась А.П. – Без своих этих словечек? Сто лет уже от тебя их не слышала.
 - Я говорю так, как тогда чувствовал, - улыбнулся Ульянов. – Разве это не по-русски? И помню, как майским солнечным утром, накануне мы допоздна выступали в области в госпитале, лёг на рассвете, проснулся от крика моей тётушки Марии: «Победа!! Конец, конец! Война кончилась, победа!!» Она плакала, смеялась, плясала и все твердила: «Конец, победа, конец, победа, победа!..» Я выскочил на улицу, а там творилось нечто невообразимое, я никогда в жизни такого не видел: знакомые и незнакомые люди, приезжие и наши обнимались, целовались, плясали всюду под гремящую музыку, военных подбрасывали в воздух… Я теперь понимаю, что это такой был праздник, который воссоздать потом не удалось ни одному режиссеру. Только кинохроника... Убеждён, к этому еще будут возвращаться. И отмечали, конечно. Мы, студийцы, по тем временам роскошно. Спирт был на столе, закуска. А винегрета наготовили целый таз. И с тех пор, как ем вот этот винегрет, вспоминаю День Победы... А фрома-аж-ж? – шутливо  форсируя французское произношение, осведомился он у официантки.
 - Везу, Михаил Александрович! – сказала Оксана, подкатывая тележку с доской, на которой выложено было пять видов сыра.
 - Не завидовали тому казаку в папахе? – спросил я. – Он ведь почти ваш ровесник был?
   Жена Елена посмотрела на меня зверски. Я одёрнулся, заткнулся внутренне, вспомнив сюжет повести другого сибиряка, Валентина Распутина, «Живи и помни» и предположив, что можно было подумать, что предположил я бог знает что. К 1927  в уме прибавив 18, то есть призывной возраст, успокоился, потому что вышло (в который раз) аккурат 1945.
 - Почти, - ответил Ульянов. – Нет, не завидовал. Я же понимал уже… Слушай, о чём мы с тобой говорим, кому это интересно? Тут море Эгейское, скоро Пирей, Афины. Вот лучше на что обратите внимание, товарищи, - он развернул Программу дня, надел на нос очки, зачитал с выражением, интонациями и даже тембром голоса офицера-пограничника: - «Внимание! Выход на берег во всех портах – только после окончания портовых формальностей, о чём объявляется по трансляции, поэтому просим всех пассажиров не собираться в вестибюле у бюро информации и у трапа! При выходе в город вам необходимы контрольные жетоны, которые находятся на доске у трапа. Номер жетона соответствует вашему порядковому номеру в списке пассажиров, который вывешен по правому борту у бюро информации. При возвращении из города просим вас обязательно повесить ваш жетон на доску у трапа».
 - Прямо молодость вспоминаю, - рассмеялась А.П. – Когда ты пятерку нашу в Польше возглавлял.
 - Действительно, что-то слышится родное, пионерлагерное, не находите? – туповато сострил я. – Нечто ГУЛАГовское.
   Супруга полоснула меня иссиня серыми глазищами, точно лезвием по лицу.
 - А чего я такого сказал?
 - Ты поговори, поговори, - сделала страшные, как у рыси перед прыжком, глаза и тёща, показывая, что здесь у стен могут быть уши. – И так еле-еле выпустили…
 - А как же иначе определить, не опоздал ли кто на теплоход? – рассудил Ульянов. – И продолжил: - «20.30 – всем быть на борту! Ужин. 21.00 – отход из порта Пирей на порт  Неаполь (Италия). Расстояние между портами 661 миля – 1224 км».
                                                         х               х               х
   Из Пирея минут за двадцать домчали до Афин.
   Стояла рекордная жара, как сообщил наш (персональный, оплаченный ещё в Москве) экскурсовод Христос (с ударением на первом слоге, но всё равно имя казалось театральным, как и всё вокруг). По радио в машине (с леденящим взмокшую спину кондиционером) передавали сводки сродни военным: столько-то жителей столицы за минувшие сутки скончалось от острой сердечной недостаточности, столько-то – от теплового удара, столько-то госпитализировано. Врачи умоляли (именно так, по-южному, по-свойски) горожан не покидать жилищ без крайней на то необходимости.
   Парфенон, к которому мы устремились, возвышался и как-то отстранялся от плавящихся после полудня, задыхающихся в бензиновых парах, оглушаемых моторами машин и мотоциклов Афин – хотя расположен в самом центре.
   По узкой лестнице между колоннами из пентелийского мрамора поднимаемся в Пропилеи. Колонны эти, расступаясь в центре, оставляют пятиметровый проход – священную дорогу, по которой шли на Акрополь процессии в дни празднеств, въезжали колесницы, вели жертвенных животных.
   Всё в Пропилеях – торжественный и строгий ритм, приглушённость голосов и шагов, прохлада, неязыческая сдержанность декора – призвано было играть роль прелюдии, создавать у человека, даже у иноверца, у варвара, настроение благоговения, достойное для вступления в святилище богини – покровительницы города. (Имперское величие в колоннаде – и в то же время подобие пожелтевшему пилёному сахару, с которым вприглядку, как во времена голода в русских деревнях, а изредка и вприкуску многие века пили чай некие воображаемые титаны).
   Магия чисел. В год на Акрополе бывает туристов примерно столько же, сколько коренного населения в Афинах – около трёх миллионов. И, если верить статистике, каждый третий уносит или норовит унести с собой на память в среднем три священных камушка, пусть совсем небольших. Третьего марта попался англичанин 1933 года рождения, преподаватель школы изящных искусств, отколовший и утащивший три больших фрагмента ценнейшей скульптуры. Ему дали три года тюрьмы. В своё оправдание он смог сказать лишь, что усердствовал ради учеников и не ожидал столь сурового наказания. Выпустили его по ходатайству британского правительства через три месяца и три дня.
 - А вы, Михаил Александрович, верите в числа, совпадения, магию? – спросил я. - В 13, например? Или в 666?
 - Нет, не верю, - ответил Ульянов, вытирая платком пот со лба. – Хотя, конечно, совпадения случаются.
 «Неужели эта пожилая индианка тоже унесёт что-нибудь под платьями? – прикидывал я вместо того, чтобы слушать экскурсовода. – Или парень и девица - рокеры? Или шейх? Или вот этот пожилой англичанин с бакенбардами, в белом льняном костюме, по виду лорд? Впрочем, не только и не столько от простых преподавателей изящных искусств, сколько от лордов-то и не знаешь чего ждать, когда они оказываются на Акрополе. Посол Британской империи лорд Элджин, получив разрешение оттоманских властей (тогда Афинами правили турки) взять с Акрополя «некоторые обломки камней с надписями и фигурами», отправил в Лондон дюжину мраморных фигур с фронтонов Парфенона, несколько десятков плит фриза, кариатиду из портика храма Эрехтейона и множество других ценнейших памятников и фрагментов. Другой лорд, Байрон, заметил по этому поводу, имея в виду шотландское происхождение Элджина: «Чего не сделали готы, сделали скотты» (то есть шотландцы). По-русски фраза поэта звучит даже более поэтично. А французы! В 80-х годах XVIII века посол Франции граф Шуазель-Гуффье велел своим людям «piller», грабить, вывозить из Афин и окрестностей все, что можно вывезти! Грабили римские патриции и герулы. Византийские правители, изгнавшие из Афин последних риторов и философов, Парфенон превратили в церковь Святой Софии, уничтожили центральные фигуры восточного фронтона, а статую Афины переделали в Богородицу, вложив ей в руки вместо меча младенца. Грабили лорды-крестоносцы, благородные бургундские рыцари, каталонские аристократы, короли Сицилии, флорентийские князья… В 1456 году Афины были захвачены турками, тоже благородными. В Эрехтейоне расположился гарем, где содержались сотни самых красивых женщин Европы, Азии, Африки. Парфенон стал мечетью, а затем пороховым складом – одного пушечного выстрела хватило, чтобы взорвать чудо света. Некоторые скульптуры еще держались, когда венецианцы взяли Акрополь, и их командующий, граф Мирозини, велел снять Посейдона с конями, дабы отправить домой. Но все скульптуры фронтона рухнули и разбились. А вскоре на Акрополь вернулись турки.
 - Я вот что думаю, - сказала А.П. – А может, не совсем прав был лорд Байрон, может, не стоило уж так припечатывать земляка, называя его скотом?
 - Мама, он назвал его шотландцем, «скот» по-английски, - объяснила Лена.
 - Спасибо, доча, что просветила. А то мать совсем неграмотная.
 - Извини, мамуль.
 - Благодаря Элджину памятники Акрополя попали в Британский музей, где и хранятся, мы с тобой, Миш, видели их, помнишь? А не увези тогда этот скот «некоторые обломки с надписями и фигурами» и приди кому-нибудь в голову опять устроить гарем или пороховой склад…
 - В принципе, с этим не поспоришь, - соглашался я. – Ну да. И наши иконы, драгоценности, яйца Фаберже, картины – что с ними было бы, если б не вывезли, не продали в 20 – 30-х на Запад? А сейчас некоторые из них даже в каких-то музеях увидеть можно: в том же Лондоне, в Нью-Йорке…
   Ульянов молчал. Потом заметил, как бы для себя, между прочим:
 - Одно дело, когда завоеватели вывозят, другое дело – когда свои…
   Мы прошли вдоль восточного, главного фронтона, на котором установлены слепки фигур, увезённых Элджином. Христос, худой, бородатый, рассказывал о Фидии. Ещё до постройки Парфенона Фидий создал для Акрополя колоссальную бронзовую статую Афины Промахос (Воительницы) и позже для целлы – святилища – двенадцатиметровую статую Афины Парфенос (Девы). Сейчас в центре святилища отмечено место, где стояла статуя. Перед ней был бассейн, чтобы влажные испарения сохраняли слоновую кость, из пластин которой Фидий исполнил лицо и руки богини. Одежды, оружие и украшения были из чеканных листов золота.
   Я брёл, обливаясь потом, поглядывая на плавающие в мареве Афины внизу, и воображал статую, огромную, с четырёхэтажный дом, всю в драгоценностях, мерцающих в полумраке зала Парфенона. Представлял, слушая Христоса, как прямо отсюда, с Акрополя, не дав закончить разработку фриза, уводят Фидия, автора великих скульптур, в том числе и скульптуры Зевса Олимпийского в Олимпии – одного из семи чудес света – в тюрьму по обвинению в святотатстве. Рельефы на внешней стороне щита Афины изображали битву греков с амазонками, и Фидий отважился среди персонажей запечатлеть себя в виде лысого старика, поднявшего над головой камень, - а в лице воина с копьём, на которого камень был поднят, зрители сразу узнали черты Перикла… И в воровстве у Афины золота и слоновой кости обвиняли Фидия, а потом судьи факта хищения, как говорят юристы, не обнаружили, и во многом другом… Плутарх объясняет расправу над Фидием завистью. И завидовать, в самом деле, было чему – гениальности. Демосфен сказал о произведениях эпохи Перикла, и о Парфеноне в первую голову, что они «так великолепны и грандиозны, что ни одному потомку не превзойти их». Но отчего Перикл, единовластный правитель, не освободил Фидия, своего друга и любимца, благодаря которому во многом и названы годы его правления «золотым веком»? Вот в чем вопрос. Скончался Фидий в тюрьме нищим, всеми забытым. В Афинах в то время праздновались Великие Панафинеи.
 «Мерой всех вещей был человек», - говорила нам на лекции в МГУ гениальная преподавательница Античности Елизавета Петровна Кучборская. - И это полностью выразилось в Парфеноне, хотя возводился храм в честь богов; у греков боги человекоподобны, как ни в одной другой религии, не только по облику, но и по поведению… Парфенон – эталон и «норма» архитектуры. Греческая «норма», «парадигма» вообще, будь то в философии, политике, искусстве, даже в геометрии Евклида, не предполагает ни подражания, ни поклонения, не запрещает и не сковывает никакими предписаниями, ограничиваясь лишь одной «нормативной» рекомендацией: «Сохранять явления». «Норма» представляет «явления» во всей полноте и простоте, но не претендует – как все или почти все последующие течения и направления в философии, политике, искусстве – ни на что абсолютное, окончательное. И не подразумевает, что отсчёт времени начался с неё: деревянные идолы, стоявшие в храмах, греки не разрушали – наоборот, восстанавливали. «Норма» призывает к дальнейшему и бесконечному совершенствованию». Конечно, можно было в чём-то и не соглашаться с Елизаветой Петровной, тем более по молодости. Но спорить с Кучборской – махонькой стройной, дворянского облика  старушкой, проходившей по коридорам журфака с томом Гомера на голове для осанки, которой завидовали первокурсницы, – было нельзя. Потому что она была – и осталась – права. Но это так, к слову.
   Я хотел сфотографировать Ульянова в руинах античного театра, что по соседству с Парфеноном. Мизансцену продумал – должно было получиться эффектно. Но Ульянов спускаться на сцену позировать отказался.
 - Будет неправдой – я в древнегреческих трагедиях не играл, - отшутился. – Я на Древнем Риме специализируюсь.
 - А жаль, кстати. Не хотелось бы сыграть Одиссея? Или Эдипа? Или самого громовержца Зевса?
 - Потрясающий бы вышел Зевс! – воскликнула Елена.
 - Да какой из меня Зевс? – махнул рукой Ульянов. – Что-нибудь ещё успеем посмотреть? – осведомился у Христоса.
 - У нас запланирована сорокапятиминутная экскурсия по городу.
 - Сорокапятиминутная, - повторил Михаил Александрович, саркастически скривив рот. – Тут века, тысячелетия…
 - А нам школьный урок по времени отведен, - сказала Лена.
 - Или тайм футбольного матча, - заметил я.
 - И судья добавочного времени не даст, - вздохнул многозначительно Ульянов, хотя прежде, до этого круиза по «колыбели цивилизации», я никогда не улавливал в его интонациях многозначительности: здесь атмосфера располагала. 
   Мы успели посмотреть христианские церкви, многие из которых оказались вросшими по пояс в асфальт посреди современных площадей. Выходишь из полумрака, пропахшего ладаном и воском, и слепит Парфенон, парящий над городом под самым солнцем. И вспоминаешь: «Бог – жизнь, свет и красота». Увидели мы башню ветров, грани которой ориентированы строго по сторонам света и вверху каждой грани рельефно изображён ветер, дующий с этой стороны, и указано его имя: Борей (северный), Кэкий, с градом (северо-восточный), Апелиот, с фруктами (восточный), Эврос, в плаще (юго-восточный), Нот, с опрокинутым сосудом в руке (южный), Липс, с кораблём (юго-западный), Зефир, рассыпающий цветы (западный), и Скирон, с вазой (северо-западный). Увидели библиотеку Адриана, храм Гефеста, который оформлял ученик Фидия, смену караула у парламента и небольшую студенческую демонстрацию перед университетом.
 - Что они требуют? – поинтересовался я.
 - Они требуют свободы слова, - ответил Христос, прочитав надписи на плакатах.
 - Господи, здесь им мало свободы! - утомленная солнцем А.П., разглядывая витрины,  вытерла пот со лба и щёк.
 - Свободы много не бывает, - заметил Ульянов, тоже заметно уморившийся и сникший от жары.
   Побродив по Плаке, старому городу у подножия Акрополя, по его витиеватым узеньким улочкам с множеством таверн, кафе, лавочек, которые ломятся от языческого изобилия, под вечер, когда море стало золотисто-оливковым, мы сели в маленьком открытом кафе.
 - Мусаку бы попробовать, - мечтательно промолвила Лена, разглядывая рисунки в поданном официантом меню. – Тарамасалата, гемиста, кефтедес, баклава…
 - Перебьёшься, дочь, - сказала А. П. – Сама знаешь, какие задушевные романсы поют финансы. К тому же, путешествие только начинается, впереди столько всего.
 - Да, но в Греции-то мы больше не будем.
 - Еще миллион раз будете!
 - Я вот чему за границей всякий раз удивляюсь, - сменил тему Ульянов. – Улыбаются люди друг другу. Незнакомым прохожим. А если чувствуют на себе внимательный взгляд, то улыбаются ещё более приветливо. Могут даже поинтересоваться, не помочь ли чем?..
 - А у нас в лучшем случае: что зенки вылупил? – продолжила тему А.П. - Чего пялишься?.. А то и по морде можно схлопотать - лучше не смотреть никому в глаза, как собакам. Но смешно от тебя, Миша, про улыбки прохожим слышать.
 - Да уж, пап! - согласилась Елена. – Даже здесь ты мрачнее тучи.
 - Нет, - возразила А.П., - справедливости ради скажу: здесь – не мрачнее.
   Мы всё же взяли по стаканчику холодной рицины (дешевле пива). Ульянов – бутылочку минеральной воды. Звучала негромкая, ритмичная, зажигающая, но и раскрывающая, размягчающая душу и зовущая за ослепительный, в дугу выгнутый горизонт Эгейского моря, то ли на поиски золотого руна, то ли на остров богини Калипсо, а может быть, и в пещеру к циклопу Полифему, - греческая музыка.
                                                           х               х               х
 - …Как вы думаете, Михал Алексаныч, - пытал я поздно вечером, когда мы вдвоём сидели на офицерской палубе в шезлонгах и глядели на звёзды (вдруг уловив себя на скомканном и чуть ли не запанибратском произношении его имени-отчества, которые в Москве привык проговаривать по-актёрски полнозвучно и внятно), - почему Перикл не освободил своего друга Фидия? Великого, несравненного, «золотого» и так далее?
 - Философии хочешь?
 - Размышлений.
 - Что я тебе могу ответить? А почему в лагерях и тюрьмах сидели Королёв, Русланова, которую Сталин, вроде как любил, Шульженко, маршалы, писатели, художники, да сотни, тысячи талантов…
 - Вам Сталина никогда не предлагали сыграть?
 - Я же не грузин. Да и какой из меня Сталин? Но, в принципе, играл и Сталина. Кого я только не играл.
 - Но Ричард III из вас весьма даже …конкретный. Аж мурашки по коже, помню. Хотя вы и не англичанин, насколько я знаю.
 - Не англичанин, - согласился Ульянов.
 - Кто ваши предки?
 - Сейчас, здесь будем говорить?
 - А когда? Где поговорить о корнях, о детстве, коли не здесь, в стране «прекрасного детства человечества»?
   А огни Греции, между тем, уже едва мерцали на горизонте в маслянистых фосфоресцирующих волнах за бортом. Тянулся через всё небо, от края до края, Млечный Путь. Спускался в воду парашютом Волопас. Сверкала в центре незамкнутого венца Северной Короны звезда Гемма. И будто плыл по горизонту Лебедь с яркой звездой Денеб на вершине.
 - У нас в Сибири бывает столько звёзд, когда мороз, - сказал Ульянов. И замолчал, как всегда.
 - Не хотите говорить? – в который раз въелся я.
 - Ты как на допросе: будешь говорить или нет?!. У меня-то детство совсем не прекрасное было.
 - Горькое, как у Горького?
 - Обыкновенное. Стеснительным был. Домашние, ты знаешь, говорят, что я - это всегда нельзя, неудобно, нет…
 - Я обратил внимание, как вы по телефону представляетесь: артист Ульянов из Театра Вахтангова.
 - А как надо представляться?
 - Так мы представляемся: корреспондент такой-то из журнала или газеты такой-то, «Огонька» там, «Комсомолки» или «Известий». А вы-то в стране более известны, чем Вахтангов.
 - Брось ты.
 - Я много раз слышал ваши публичные выступления. Такое впечатление, что вы учились риторике. Как древний грек.
 - О греках, кстати. По-моему, это и о режиссёрах-постановщиках. И об актёрах. Кто-то из великих, не помню, сказал о различии ораторского искусства Цицерона и Демосфена. Когда речь произносил Марк Туллий Цицерон, римский сенат охватывал восторг: «Боже, как он говорит!» Когда же речь держал Демосфен, афиняне кричали: «Война Филиппу Македонскому!»
 - Вы бы тоже могли, мне кажется.
 - Что бы мог?
 - Призвать к войне с Филиппом Македонским. И за вами бы пошли.
 - Вопрос: куда?.. Нет, я просто актёр. За годы натрепался, конечно. Научился разговаривать. Но всегда, сколько помню, это было для меня преодолением. Сомнения одолевали: а удобно ли, возможно ли, нужно ли кому-нибудь?.. Есть, конечно, люди другой, так сказать, конфигурации. Надо! Хочу! Буду!.. Вот эта решительность, проломность мне не присуща.
 - И в творчестве?
 - Нет, в работе я решителен. В жизни – гораздо более тормозной человек. Может быть, сказывалось то, что я из очень простой семьи. Мама была домохозяйкой, отец – по хозяйственно-партийной линии, директором маленькой деревообрабатывающей артели, которая изготавливала какие-то нужные в обычной простой жизни вещи.
 - Нужные – это что?
 - Например, гробы. Помню, они стояли на дворе. Мы, ребятишки, играли в прятки и в них прятались.
 - Известно что-нибудь о ваших дедах, прадедах?
 - Генеалогическое древо наше очень коротенькое. Точно я не знаю, но, по всей вероятности, либо мы, наш корешок, пришел в Сибирь в столыпинские времена, но, скорей всего, во времена ещё Ивана Грозного, с казаками, завоевывавшими Сибирь. Я ничего не помню. Кроме одного: дед мой был одноногий, ходил на деревянной ступе.
 - На Первой мировой ногу потерял или на Японской?
 - Точно не знаю, но думаю, что ничего героического. Он золотишником был, на Алдан золото ходил добывать, старателем, может, там ногу и потерял. Работал потом писарем в селе Бергамак, в котором я и родился. Это было довольно крупное село, с церковью. Которую разрушили в 30-е годы.
 - Дед – писаришко, да и всё как-то так… Но талант, Михал Алексаныч, не возникает ниоткуда. Существуют законы генетики и даже, если хотите, физики. В вашем роду,  наверняка, были таланты. Они известны? Ну, например, не играл ли виртуозно на балалайке прадедушка? Не пела ли, как та же Лидия Русланова, ваша матушка?
 - Ты вот подогнать пытаешься под какие-то нормы, понятия… Нет, не могу ответить на этот вопрос – придумывать не хочу, неправдашнее рассказывать не буду. Совсем были простые люди. Из Бергамака мы переехали по отцовской службе в село Екатериновское. Потрясающей красоты село на совершенно замечательном месте! Сейчас его называют Швейцарией… А потом переехали в Тару, маленький городок, который заложен был 450 лет назад. Тюмень, Сургут, Тобольск, Тара – это были опорные казачьи крепости, заложенные чуть ли не в один год. Мы там сняли флигель у бабушки. И вот мама рассказывала мне, что самоходы…
 - Что значит самоходы?
 - В Сибири было два вида, два сорта, две породы, что ли, людей: крестьяне, самоходы, которые своим ходом, самоходом шли осваивать Сибирь, и чалдоны, то есть, чаловеки Дона, казаки. Так вот бабушка, у которой мы снимали флигель, была из самоходов. Купила я, говорит, наконец, самовар, подфартило. Но не могу понять: почему у тебя в одну дырку течёт, а у меня здесь – во все?.. Она заливала воду сверху прямо в трубу для топки. Вот до какой степени тёмный, дикий был народ. А ты говоришь.
 - Я ничего не говорю, я слушаю.
 - И в то же время – работящий народ. Сибирь ведь… «С-с-си-би-и-ирь, - писал Твардовский, - как сви-ис-ст пур-ги-и, С-си-би-ирь, С-си-би-и-ирь…» Народ, который постоянно выживал. Преодолевал большие трудности: короткое лето, холода, морозы… Чтобы жить, надо было трудиться. Трудиться не просто до того, как сам взопреешь, а до такой степени, что рубахи сопревали. Надо было вырубать, корчевать, пахать, таскать на себе… Вот поэтому и выработался такой тип сибиряка – сосредоточенного молчуна. Чего болтать-то?.. Сейчас, конечно, всё это размыто, растащено… Так что ничего толком о своих предках сказать не могу. Как-то во время гастролей в Омске ко мне подошел человек и сказал: «Я архивариус, хотите, ваше генеалогическое древо нарисую?» Я с сомнением к этой затее отнёсся, хотя и не был против. Он зашел не далее двух колен, двух поколений. Коротенькое такое деревцо получилось, в котором были не то рязанские какие-то Ульяновы, не то ещё откуда-то…
 - Не из Симбирска, случаем? Ведь поговаривали в свое время, что лауреат Ленинской премии Ульянов родственником, чуть ли не внуком приходится вождю мирового пролетариата. Мол, один из ваших родителей зачат во время ссылки Ильича в Шушенское. По годам сходится. Вот было бы весело и беспримерно, как говорится.
 - Ерунда! Хочешь, рассмешу на сон грядущий?
 - Спрашиваете!
 - Как-то на одном заводе меня попросили загримироваться под вождя пролетариата, вы, говорят, похожи, и обратиться к рабочим с выступлением, с которым он когда-то обращался к народу. Чтобы дисциплину подтянуть, план перевыполнить. Просьба была вполне серьёзной, партийная организация просила во главе с секретарем. Я опешил. Что это? Восстание из гроба? Это даже не памятник с двумя кепками, на голове и в руке, как в Грузии. Это Ленин с томиком Ленина в руках.
 - Ха-ха! И вы выступили?
- Издеваешься?
 - Да нет, время было такое…
 - Недоумками надо считать людей, чтобы до такого додуматься!
 - Эти партийцы не виноваты, Михаил Александрович! Вы столько раз играли вождя мирового пролетариата! Но об этом, если позволите, как-нибудь потом. Знаете, там, в Афинах, я Толстого вспомнил, графа. Который, как известно, Гомера ещё худо-бедно принимал, а Шекспира не любил. Он так писал: «Странно и страшно подумать, что от рождения моего до трёх лет, в то время, когда я кормился грудью, когда меня отняли от груди, когда я стал ползать, ходить, говорить, сколько бы я ни искал в моей памяти, я не могу найти ни одного впечатления… Разве я не жил тогда, когда учился смотреть, слушать, понимать, говорить, когда спал, сосал грудь и целовал грудь и смеялся и радовал мою мать?..» И всё-таки Лев Николаевич поразительно, с раннего возраста себя помнил. А каковы ваши первые, самые первые воспоминания?
 - Это Толстой… Я же говорю тебе, что придумывать не хочется. Вот напрягаю мозги, и ничего в голову не приходит… Какие-то очень туманные воспоминания. Маленькая артель, производившая скипидар, отец был председателем этой артельки, и вот рабочие, занимавшиеся подсочкой…
 - Чем, простите?
 - Подсочка – это такая профессия. На крепкой сибирской сосне специальным ножиком делали надрезы, бороздки клинышком, и по этим бороздкам в подставленные блюдца стекала смола. Из смолы и делали скипидар. Одним из рабочих был некий Кочуба, пленный австриец, попавший в Сибирь. Помню его фотографию… Там вообще были замечательные переплетения судеб - вот если б этим заняться всерьёз… В Сибири очень много было пленных. Тито, кстати, был в нашей деревне, он ведь из тогдашней Австро-Венгрии. Ходовой, говорят, был парень, видный. Ни одной юбки не пропускал, по бабам так и шастал. Пока мужики не пригрозили голову оторвать.
 - По-нашему, по-сибирски?
 - Так что Иосип Броз Тито, маршал, мой земляк отчасти. Да и много там интереснейшего люду перебывало. Рядом на каторге декабристы были в своё время, знаменитое восстание каторжан в Екатериновке, где была очень крупная винокуренная фабрика, вошло в историю, там многих перерезали… Но я отвлёкся. Так вот Кочуба, здоровенный, с пышными усами, у которого жена была такая ядреная сибирская девка, давал мне, помню, конфеты из пайки, которую они получали. Помню, как за водкой перебирались… Не помню, конечно, отец рассказывал, как в праздник Великой Октябрьской социалистической революции 7-го ноября они переплывали через Иртыш в Тару за водкой. Ближе водку было не купить. А беда в том, что начиналась уже шуга…
 - Что?
 - Шуга, когда схватывало уже Иртыш морозом, большими клочьями, и проплыть просто так было нельзя, шугу надо было расталкивать, хотя запросто можно было перевернуться – гибель верная. И гибли…
 - А какие конфеты вам давал австрияк, не помните?
 - «Подушечки» разноцветные. Огромный в то время дефицит. Их вкус помню.
 - И больше ничего из раннего детства?
 - Еще Карла помню… - Михаил Александрович зевнул.
 - Карла, который у Клары украл кораллы?
 - Вот именно. Завтра весь день в море, так что будет время поговорить. А теперь – по каютам!
 - Ладно, спокойной ночи.
   Но, зайдя за супругой в кинозал, где показывали какой-то американский триллер со сплошными мордобоями, и вспомнив, как накануне отъезда из Москвы чудом не схлопотал, пытаясь выменять у фарцовщиков немного валюты на круиз, я не смог отказать себе в удовольствии пропустить стаканчик джин-тоника в ночном баре «Орион».
 - Добрый вечер, рада вас видеть! – улыбнулась нам буфетчица капитана Настя, взметнув пушистые ресницы, поводя скульптурными плечами - и противоестественным было бы капитану нашему не позавидовать. – А я уж думала, не придёте, устали. Как вам Греция, Афины?
 - Фантастика!..
   Она удалилась, вся в перекрёстных мужских и женских взглядах, за джином-тоником.
 - Однако… Скажи, а что ты так взбеленилась за завтраком, когда я ГУЛАГ упомянул? – спросил я Елену. -  Пошутить нельзя?
 - Нельзя. Тем более, здесь, где иностранцы и наверняка полно чекистов. Я же тебе рассказывала, как он отобрал у меня этот «Архипелаг ГУЛАГ» Солженицына, который Тошка Табаков или Колька Данелия в нашей вечерней школе дали почитать на одну ночь. Отец входит, мрачный, и говорит: «Лена, послушай меня внимательно. Я прошу, чтобы в моём доме этих книг больше не было».
 - Волюнтаризм чистой воды! – улыбнулся я. - В моём доме попрошу не выражаться!.. И не было?
 - Никогда, - не ответила Елена на мою улыбку, повисшую с табачным дымом в воздухе. -  Потому что я понимала положение отца.
 - Сурово… «Завтра приглашаем вас на «Русские блины»! – зачитал я Программу дня. – Вам будут предложены блины с чёрной и красной икрой, сёмгой, грибами и сметаной, а также 5 видов русской водки. Билеты продаются во всех барах! Добро пожаловать!» Не желаешь?
 - 50 франков – это действительно, блин, сурово, - ответила Лена. – Убиться можно.
 - Люто, - согласился я. – Пусть не убиться, но за такие бабки кому угодно можно навешать таких!.. Ладно, это мелочи. Я вот думаю: а почему же ты всё-таки по актёрской стезе не пошла?
 - По молодости лет я хотела быть актрисой. Это был самый лёгкий, проторенный путь. Тем более что я-то вообще почти в буквальном смысле слова выросла в театре, за кулисами - родители всё время меня брали с собой. Но мечты быть актрисой у меня не было. Никогда. Не было того горячего безумного желания, о котором я читала. Для меня это было обыденным и довольно-таки унылым: все вокруг актёры, ну и я актриса.
 - А хоть какая-нибудь мечта у тебя была?
 - Никакой. Абсолютно! И вот, когда я подростком, в классе, наверное, восьмом, почти уже сформировавшимся, в принципе, человечком, мимоходом вякнула о том, что решила пойти в актрисы, меня пригласил к себе в комнату отец.
 - Пригласил, не позвал?
 - Именно пригласил. Был крайне серьёзен. И часа, наверное, четыре рассказывал о горькой доле актрисы.
 - Откровенно рассказывал? И о том, чем расплачиваются, порой, молоденькие хорошенькие актрисы с режиссёрами за роли?
 - Точно я не помню. Но что-то такое говорил. А самым главным, чем он меня и убедил, было то, что актёрская профессия – крайне вторичная, зависимая. И особенно, конечно, для женщины. Актёр, актриса сами ничего не могут сделать, будь они хоть семи пядей во лбу. Потому что всецело зависимы.
 - Но все зависимы.
 - Нет, не в такой степени. Тут – и от пьесы или сценария, и от ситуации в театре или на киностудии, и от склок, наветов, интриг, против кого, как говорится, кто дружит и вообще отношения окружающих… Ну, от отношения зависят, правда, все, но актёры в большей степени, в главное, от того, видит тебя режиссёр в данной роли или не видит, то есть можешь быть гениальным, но режиссёр не видит, и поэтому десять лет сидишь без ролей, а годы уходят, уходит красота… Выбиться не то что в звёзды, а в хорошие, заметные актрисы – редкостная удача, притом, повторяю, никак от тебя не зависящая. Никак! Красоток миллионы. Талантов – единицы. А в моём случае отягощающим обстоятельством было и то, что я дочь Ульянова – это папа мне очень жёстко объяснил. Он вообще, когда нужно было, говорил очень конкретно, очень жёстко, не щадя ушей и самолюбия. И если в другом мире, в том же художественном, мне тяжело было пробиваться потому, что ко мне относились заранее предвзято, ещё не зная меня вообще, то в театральном мире быть дочерью Ульянова - равносильно даже не знаю, чему… Заведомому профессиональному самоубийству! Подтверждений тому миллионы. Я имею в виду детей знаменитых артистов.
 - А о способностях он не говорил? Видел он в тебе что-нибудь?
 - Нет, он не говорил, что я бесталанная. Я в юности была дико зажатой, закомплексованной. Я не могла нормально, раскрепощёно себя вести, по-человечески разговаривать, особенно в компании, абсолютно терялась, когда просили, например, произнести тост…
 - А в юности частенько просили?
 - Бывало. И я помню, как отец учил меня произносить тосты, а у него это получалось грандиозно, просто слёту…
 - Именно тосты? Как Шурика в «Кавказской пленнице» учили? Это он, Ульянов, в начале своей публичной карьеры вообще, по его собственному признанию, не умевший говорить, он, абсолютно не пьющий, пребывавший вторую половину жизни в полнейшей завязке?
 - Как он сам себя научил говорить, я уж не знаю, а как научил меня – помню очень хорошо. Я часто ходила с ним на разные мероприятия, тусовки, как потом стали говорить. Мама не очень это любила, а я, когда повзрослела, шастала. И вот однажды сидим мы на вечере в каком-то зале, то ли в Доме кино, то ли в театре, точно не помню, далеко не на первом ряду, на сцене идёт какое-то скучное действо, мы о чём-то шепчемся. И тут я краем уха слышу голос ведущего: «А теперь попросим на сцену народного артиста СССР Михаила Ульянова». А отец что-то рассказывает мне, не слышит. Я в бок его толкаю, мол, тебя, пап, зовут. И вот пока он шёл со своего места на сцену, а выступать он точно не собирался и вообще, кажется, не знал, о чём идёт речь, он что-то придумал такое, что выступил грандиозно, зал замер весь и потом долго-долго рукоплескал! Когда он вернулся, я говорю, ну, отец, как же ты так выкрутился-то? «Ты не понимаешь, - объяснял он мне, когда ехали домой в машине, - в любой ситуации, даже самой скучной, плачевной, безнадёжной, главное – это придумать некий художественный образ и на этот образ, имея мозги, наворачиваешь слова. Пусть маленький, но образ. Например, мчащийся паровоз, облако или белеющий вдали парус одинокий…
 - Оригинально.
 - Чисто актёрский подход. И кого-то ввинчиваешь в придуманный образ. Я как-то постепенно усвоила отцовский урок. До этого, когда приходили и кто-нибудь просил меня что-нибудь сказать, я краснела, бледнела, кроме невнятных междометий ничего не могла из себя выдавить. А постепенно стала обдумывать то, что сказал отец, сочинять образы, пробовать – и научилась.
 - Я в курсе! Но тебя, я знаю, приглашали сниматься в кино.
 - Приглашали и не раз. Отец был категоричен. И против его воли я пойти не могла. В школе ещё, помню, пригласили на некий фильм под замечательным названием «Ноль без палочки». Я прибежала домой, радостная, гордая: «Меня в кино будут снимать!» Не тут-то было. Папа издевался потом долго: «Эх ты, ноль без палочки!..» В одном фильме, правда, я тайно от него всё-таки снялась. В Ялте, в Доме актёра, когда мы отдыхали там с компанией. Наш друг-режиссёр снимал фильм «Дочь полковника».
 - Настоящего?
 - Мы с Антошкой Табаковым сыграли там «золотую» молодёжь, развлекающуюся на курорте. Фильм потом даже показывали: дерьмовый-предерьмовый! Зато там играл самого себя Валерий Леонтьев, тогда только  начинавший… Прикольно было!..

Последнее обновление ( 18.11.2009 )