п»ї Сергей Марков
Валаам
04.11.2009

      В А Л А А М  
                                                                   1.
 - …На Бога бочку не качу я, упаси меня Господь! – осенял себя крестом Валерий, поглядывая на иконку Богоматери Валаамской, укреплённую рядом со штурвалом, и прибавляя газу на траверзе Святого острова. – Правда, я на Него не тяну, не подумай! И не против там монахов! Но чё они нас с острова-то выдавливают?
   В интонациях здорового хитрого подозрительного мужика, сторговавшегося лишь с 20-процентной  скидкой со ста евро обвезти на своей моторке вокруг Валаамского архипелага, слышались сопливые мальчишеские нотки: «А чё они!..»
 

Image
Путешествие Кижи-Валаам
- Мы тоже люди! Не монахи, конечно, куда нам, но православные! Я родился здесь и вырос, мамка у меня тут лежит! Те, кто согласился съехать на квартиры в Сортавалу, однокашники мои, которых всего и осталось-то, на пальцах одной руки пересчитать, даже беспалой, хе-хе, - они теперь, кто не на кладбище, бутылки собирают! Я так не хочу! И здесь останусь! – в медальном его профиле была неодолимая суровость полководца Жукова, вставшего на защиту Москвы.
   Вспомнился мне житель Соловков Витька Афанасьев, которого, должно быть, и на свете давно нет (учитывая отчаянную его сущность). Что-то было общее и в коренных жителях этих, и в архипелагах, Соловецком, Валаамском. Но здесь, конечно, всё на порядок более цивильно. Сколь глаз хватало,  вокруг простиралась сине-зелёно-золотая благодать. Отражаясь от вздымающихся тёмных волн и далёких куполов, слепило солнце, разбавленное брызгами. Высились по берегам ели и сосны, бесстыдно, с неким даже эксгибиционистским вызовом выставляя напоказ обнажённые ветрами и дождями, но цепляющиеся за каменистые обрывы корявые корни. Промахивали над головой чайки с розово-голубыми крыльями, базланисто перекрикивая мотор и словно вопрошая: «Чего припёрся-то в чужой монастырь?»
   Монастырь поначалу и вправду предстал чужим. Быть может, потому, что слишком долго я сюда стремился, исподволь много лет твердя про себя на разные лады и разное, в зависимости от переживаемого в тот или иной отрезок жизни содержание и смысл в это странное имя вкладывая: «Валаам… Валаам…»
   Когда после взрыва Чернобыльской атомной станции сочинённый евангелистом Иоанном «Апокалипсис», где иносказательно предрекается эта катастрофа, стал для многих едва ли не настольной книгой, я вычитал, что на острове Патмос его автор, наставляя на путь истинный язычников, живших в распутстве и безудержных вакханалиях, утверждал, что одним из виновников этих пороков является пророк Валаам, научивший Валака «ввести в соблазн сынов Израилевых, чтобы они ели идоложертвенное и любодействовали»: «Покайся, а если не так, скоро приду к тебе и сражусь с ними мечом уст моих». Не знал я, существует ли связь между библейским пророком Валаамом и остров на Ладоге. Но чем-то извечным, может быть, потусторонним веяло от самого этого слова, будто вопиющего в пустыне: «Ва-ла-ам…»
   Как-то в середине 1980-х годов (вспомнил я это, купив книгу на пристани Валаама у Катерины, но о ней позже) я заехал к моему литературному «крёстному», написавшему предисловие к первой публикации моих рассказов, Юрию Марковичу Нагибину на дачу в Красную Пахру. У него в разгаре было застолье, не помню уж, по какому поводу – выхода ли на экраны очередного фильма по его сценарию, книги или публикации в «Новом мире» повести «Терпение», о которой и зашла тогда речь. А может быть, всего вкупе, да вдобавок ещё и возвращения из большой поездки по Италии, где Нагибина много с удовольствием издавали и куда он часто наведывался, в последнее время с Аллой, своей последней импозантной супругой.
   Всё у них на даче было импозантно, изыскано: чёрный кафель, чёрная сантехника с золотистыми смесителями, чёрная ванна на втором этаже – пожалуй, единственная тогда в СССР, фолианты на полках, светильники, картины, гобелены, скульптуры, ковры, массивная резная  антикварная мебель, начиная с потрясающего письменного стола в его кабинете, за которым работал кто-то из столпов… Импозантны были и гости за столом: по последней моде одетые благоухающие женщины, знающие себе цену, состоявшиеся и состоятельные мужчины, знающие толк (кажется, представители славной советской торговой, снабженческой мафии – соседи Нагибина по тогда уже элитному дачному писательскому посёлку).
   Шёл обычный светский разговор тех лет – об экстрасенсах, лечебном голодании, о том, кто чего где достал, купил, куда съездил отдохнуть, на какой премьере побывал, с кем познакомился… Хозяин поддерживал разговор, но скучал. Уловив это, кто-то из женщин, женщины всегда читали больше, вежливо переключился на творчество именитого соседа. И я помню, каким тревожным диссонансом зазвучал застольный разговор о Валааме, выселенных туда через несколько лет после войны из городов инвалидах войны – безруких, безногих калеках, которые не должны были смущать своим видом народ, героически восстанавливающий страну, семимильными шагами продвигающийся к коммунизму, а особенно интуристов.
   В повести шла речь о том, как женщина, красивая, умная, доктор наук, с мужем и двумя великовозрастными детьми отправилась на круизном теплоходе на остров Богояр (Валаам) и там вдруг встретила обрубок – мужчину, потерявшего на войне ноги, свою первую и единственную в жизни любовь. Тогда повесть «Терпение» прозвучала на всю страну, комментировал её  и по радио «Свобода» давно эмигрировавший прекрасный писатель Виктор Некрасов, кажется, высказывая недоверие автору в том, что тот мог свободно посетить остров, на который выселены калеки, ибо все подобные заведения в Союзе засекречены и закрыты для посещения. Оторвался эмигрант от почвы и советских реалий – открыт был Валаам для туристов. А повесть Нагибин написал сильную. Сцены есть потрясающие. «Раз к концу дня, по обыкновению на большом взводе, он сцепился с девкой из магазина, поставлявшей им краденые папиросы. Девка его надула, чего-то недодала, но не денег было жалко, взбесила её наглость. Он преследовал её на своей тележке по Гоголевскому бульвару от метро до схода к Сивцеву Вражку. Девка была здоровенная, всё время вырывалась, да ещё со смехом. А ударить бабу по-настоящему он даже тогда не мог. Так дотащились они до спуска на улицу, здесь он опять ухватил её за карман пыльника. Она дёрнулась, карман остался у него в руке, а он сорвался с тележки и кубарем полетел по ступенькам. При всём честном народе. На тележке же штаны не обязательны, из всё равно не видно за широким твёрдым кожаным ободом. И тогда он сказал себе: всё, это край. И подался на Богояр.
 - Хорошая история? – спросил он злорадно.
   Она не ответила. Обняла его, навлекла на себя, поймала сомкнутые губы и откинулась назад…»
 - …Нет, Юра, это правда или ты придумал? – хриплым голосом пытала выкрашенная под седине, беспрерывно курившая несмотря на негодующие протесты Аллы и ломавшая в китайском блюдце сигареты с будто окровавленными фильтрами околокиношная дама. – Как там у тебя? «Под искалеченным и мощным мужским телом билась не только любимая плоть, но вся загубленная жизнь. Она была почти без сознания, когда он её отпустил…» Гениально! А что, они действительно любовью могут заниматься без конечностей?..
   Нагибин рассказывал гостям о своей поездке, образно, живо, ярко, он был хороший рассказчик. Но всё фальшивее звучала невидимая струна, натянутая между ломящимся от дефицитных яств столом на даче именитого и очень хорошего советского писателя и кинодраматурга, в промежутках между Римом и Токио совершившего в каюте «люкс» круиз по Ладожскому озеру с заходом на остров Валаам, – и руинами Валаамского монастыря, населённого остатками калек войны.
 - …Отец инвалид войны был, - рассказывал Валерий, сбавляя ход в протоках, чтобы не напороться на корягу. – Из тех, которых сюда со всего Союза свезли. А мамка санитарила – посрать их на себе таскала. Ну, заделал он ей меня – и дёру!
 - Без ног? – дивился я.
 - Нога-то у него была. Одна, правда, в наличии. На ней и драпанул. А может, утоп. Здесь их много утопло да замёрзло, толком никто не считал: одним обрубком больше, одним меньше. Особливо «самоваров», у которых ни рук, ни ног… Но я отсюдова не уеду! Так и передай владыке, если будешь интервью брать!
   К концу дня я снова зашёл в гостиницу при монастыре, где по благословению самого игумена Панкратия (замолвил слово Петрозаводский архиепископ Мануйл) обещали меня поселить. Но комната-келья всё ещё не освободилась. Высокая худая женщина в чёрном попросила немного обождать. Так и сказала, деликатно, но без тени улыбки на вытянутом, с острыми чертами бледном лице:
 - Обождите, пожалуйста.
 - А вы нездешняя будете? – уловив акцент, спросил я.
 - Нездешняя, - сухо ответила она.
 - А откуда? Простите моё любопытство, я журналист, приехал о Валааме написать…
 - Журналистов здесь много бывает. – Глаза её белёсые под очками были абсолютно бесстрастными.
 - И всё-таки, из далёких вы краёв? Вас как зовут?
 - Ксения. Из Германии. Работаю управляющей игуменской гостиницей. – Отвечала она односложно, поджимая нитевидные губы.
 - Ксения – и немецкое имя?
 - До принятия православия я была Эльке. И это всё, извините. Ни фотографироваться, ни давать интервью я не стану, - как отрубила. – Тем более без благословения владыки, - добавила, чтобы смягчить. И удалилась в подсобное помещение, куда посторонним был вход воспрещён.
   Выйдя на монастырский двор, я подумал, что примерно такая же могла быть и управляющей концлагерем. Вообще я чувствовал себя в стенах монастыря весьма неуютно.
   С самого утра, как приплыл из Сортавалы на метеоре «Андрей Первозванный». Некий Владимир Высоцкий, который по договорённости должен был встретить на пристани, не встретил. Когда толпа туристов схлынула, я пошёл вдоль сувенирных лавок и лотков, рассматривая товар. Разговорился с молоденькой большеглазой продавщицей, не банально зазывавшей:
 - Купите Нагибина, лучший рассказ о Валааме!
 - Неужели тут не только открытки, но и рассказы покупают? – изумился я.
 - Нет, вы первый будете! – улыбнулась она словно с каким-то подтекстом.
 - Ладно, буду…
   Выяснилось, что зовут кареглазую Катей, а в её ширпотребно-туристический ассортимент, точь-в-точь такой же, как ассортимент соседок и соседей по торговому ряду, художественная литература затесалась потому, что Катя учится на филологическом факультете Минского университета. Сюда приезжает не первый уже раз к знакомым на лето, подработать, а главное, потому что нравится на Валааме.
 - Атмосфера особенная, какой нигде больше нет, правда. Может быть, потому, что намоленные острова. И такие люди здесь бывали, не говоря уж о священниках: цари  Александры I и II, Чайковский, Куинджи, Шишкин, Рерих!..
 - Правда?
 - Здесь потрясающие истории!
 - А ты как на юру тут целый день. Симпатичная, в маечке коротенькой, в бескозырке с игривой надписью «Valaam»… Не пристают?
 - Туристы? Ещё как! Одни и те же шутки и скабрезности.
 - Ну а… - повёл я глазами в сторону проследовавшего мимо монаха.
 - Что вы!
 - Они тоже люди.
 - Вы здесь поживёте и поймёте сами, - осерчала на что-то Катерина.
   Я поднялся по крутой лестнице, вошёл в святые врата, вытащил фотоаппарат, поражённый панорамой Спасо-Преображенского собора вблизи, но меня остановил прямо-таки тюремно-армейский окрик стражника:
 - Мужчина не снимаем! Фотографировать запрещено, вам неясно?!
   Побродив в толпе туристов, я с облегчением вышел, спустился на причал с желанием тут же и воротиться в Сортавалу и Петрозаводск, но метеоры отходили через несколько часов и свободных мест не было. Тут подошёл ко мне местный житель Валерий, с которого я начал заметки – в кепи со ввязанной, набитой ватой рыбкой и с бегающим взглядом: поначалу он произвёл впечатление умалишённого.
 - Эх, прокачу! С ветерком!..
   После круиза с Валерой, жаловавшегося на сплошной обман кругом, уговорившего дать деньги вперёд и тут же вдвое сократившего оговоренный и оплаченный маршрут, я встретился с Владимиром Высоцким, бывшим директором Валаамского музея-заповедника. Его манера вести себя почему-то тоже показалась не совсем адекватной. С негодованием отринув даже намёк на какую бы то ни было аналогию с тем Владимиром Высоцким (каждый второй, если не первый турист не удерживается от соблазна), он начал экскурсию (которые ему явно смертельно надоели за десятилетия, но жить-то надо) своеобычно:
 - Когда апостол Андрей Первозванный в III веке…
 - Простите, когда? – переспросил я, включив диктофон, чтобы записать рассказ главного здесь по статусу экскурсовода.
 - Я же сказал, в III веке, - не без раздражения отозвался В.Высоцкий.
 - Апостол, ученик Христа? Так сколько же он прожил?..
   После его «коммерческой» экскурсии, постояв на вечерне, я прогуливался окрест, ожидая поселения в гостинице и приглядываясь к монахам и туристам, не столь многочисленным уже к исходу дня.
   Вот так приезжать в действующий монастырь, не на экскурсию, не в музей, а пожить в стенах, пообщаться по возможности с монахами, с настоятелем мне не доводилось. Не исключено, что этот первый, неискушённый и непосвящённый взгляд у кого-то и вызовет интерес. Повторюсь, как на исповеди: я, крещёный во младенчестве в Новодевичьем, проживший более полувека в России, посещающий храмы не только на Рождество и Пасху, в Спасо-Преображенском Валаамском ставропигиальном мужском монастыре чувствовал себя, как в чужом, - словно в каком-нибудь валлонском аббатстве, где святые отцы варят отменное пиво и делают сыр. (В валлонском – может быть, благодаря крепости пива – порой даже быстрее осваиваешься.) В высоких камилавках, клобуках, рясах, мантиях, схимах, кукулях, аналавах монахи важно, многозначительно перемещались по монастырскому пространству, общаясь друг с другом, как я заметил, на один манер (в котором что-то было подобное общению сержантов в «учебке», где все кроме них - салаги), а с туристами – на другой. Но я не сразу понял, в чём именно разница.
   Сделал несколько попыток заговорить с монахами, но безрезультатно: они проходили мимо, будто вовсе не замечая меня с болтающимся на груди фотоаппаратом или поспешно отворачиваясь, как от срамного. Когда же я всё-таки попробовал сфотографировать одного, высокого, атлетически сложенного, с чёрной окладистой бородой, то пошёл он на меня, изменив курс следования, сверкая чёрными глазами, так, что я понял: быть мне битым. Но обошлось. Хотя было к этому близко.
 - Я монах Дорофей, - мрачно назвался объект моих фотографических притязаний. – Недавно пострижен. Занимался вольной борьбой… Ни я, никто из братии вам ничего не скажет и фотографировать себя не позволит. Всё – с благословения владыки.
 - Каждый чих здесь?
 - Повторяю: всё. И никак иначе. Но вряд ли что-нибудь получится – благочинный не любит этого, лучше не соваться. А фотографию мою сотрите. Вот так.
   И удалился, отбрасывая длинную зловещую тень, в трапезную. 
   Не оставляло чувство, что некий стареющий режиссёр, которому не даёт покоя былая слава и успехи молодых, снимает, согласно нынешней моде, в так называемом mainstream с «Утомлёнными солнцем – 2» и «Ассой – 2» продолжение стереоскопического фильма нашего детства, много лет демонстрировавшегося в малом зале кинотеатра «Октябрь» на Калининском проспекте в Москве: «Таинственный монах – 2».
   Поселившись-таки в Игуменской гостинице, в прекрасном номере с видом на храм, поздно вечером я спустился к причалу. Работало открытое кафе на берегу, вокруг барражировали выпившие люди, просили закурить или добавить на стакан. Коротышка, поначалу показавшийся безногим, но имевший ноги, кривые, чуть ли не вдвое короче положенного по нормальным человеческим пропорциям, под музыку, которая врывалась в него через наушники, яростно делал вид, что играет на гитаре, саксофоне и ударных, надувал щеки, танцевал, изображая то ли молодого Майкла Джексона, то ли ещё какого-то негра. Был там и мой  знакомый Валера – трезвый, злой, он надеялся найти клиентов осмотреть остров с воды белой ночью.
 - Финики особо любят, - пояснил. – Как устроился? Вообще-то – как тебе у нас?
   Я поделился смутно-тревожными своими впечатлениями.
 - Это ещё что! Такое узнаешь про этих монахов, волосы на голове дыбом встанут! 
                                                                      2.
   Весь следующий день, порой предпринимая безуспешные попытки прорваться к владыке Панкратию, беспрерывно занятому, или к благочинному Давиду, к которому «лучше вообще не соваться» (братия, якобы, прозвала его за рвение Дэвидом Духовним), я бродил по монастырю и острову как неприкаянный. Прибивался иногда к экскурсиям, но ничего нового, вдобавок к тому, что уже прочитал в путеводителе и в «Валаамской тетради» Е. Кузнецова, некогда работавшего здесь экскурсоводом, не слышал. Побывал на Игуменском кладбище. Сходил, присаживаясь, чтобы передохнуть, в тени на берегу и читая очерки прославившейся в своё время сочинениями о Ленине Мариетты Шагинян, в которых рефреном повторялось  восклицание: «Валаам – жемчужина Ладоги!», - в скит Всех Святых, что в трёх километрах от монастыря, самый большой, первый, возникший ещё в 1793-м году, и самый некогда суровый по уставу: там не ели даже рыбной и молочной пищи, посещение богомольцев и поныне весьма ограничено, а женщины допускаются в скит лишь один раз в год – на праздник Всех Святых (остальные 364 дня они передают записочки о молитвах от ворот, из дубовой аллеи).
   Сходил и в Новый или Северный Иерусалим - в Гефсиманский и Воскресенский скиты, неподалёку от которых, в Никоновской бухте, и сегодня, как в прошлом веке, причаливают туристические теплоходы из Питера. В 1901-м году отец Маврикий, побывавший в Иерусалиме, привёз частицу «Гроба Господня». И вся территория здесь получила топонимику Святой Земли. На вершине горы, названной Сионом, был воздвигнут ансамбль Воскресенского скита. Лещёвое озеро стало Мёртвым морем, протока – рекой Иордан. Был разбит Гефсиманский сад, в котором построена деревянная церквушка Успения Богородицы и часовенка напротив и за которым простиралась Иосафатова долина. На скалистой гряде, названной горой Елеоном, тоже была поставлена деревянная часовня, освящённая в честь Вознесения Господня… Создавался Воскресенский скит на пожертвования купца Сибирякова. Храм скита двухэтажный. Верхняя церковь освящена в честь Воскресения Христова, нижняя – во имя апостола Андрея Первозванного, просветителя скифов и славян, через 28 лет после Вознесения Христова отправившегося проповедовать Благую Весть поначалу в земли иверийские, в нынешнюю Грузию, на Кавказ, а затем вверх по Днепру на Север. С незапамятных времён существующий в Валаамском монастыре апокриф гласит, что Святой апостол побывал и на островах сих и воздвиг на скале каменный крест в знак того, что быть Валааму в веках оплотом Апостольской Церкви.      
   Ближе к закату солнца, почти не скрывавшегося в течение дня за тонкими облачками («Бог вам помогает! – не по-монашески приветливо улыбнулась паломница, проходя мимо меня, фотографирующего пейзаж с монастырём. – Здесь это редкость».), отправился к Никольскому скиту, что в полутора километрах от центральной усадьбы. 
Image
Валаам с высоты птичьего полета. 1990-е...

  Спустившись с холма, на котором расположен монастырь и хозяйственные постройки, большей частью обшарпанные, полуразвалившиеся, но ещё жилые, я углубился в роскошный сосновый бор. Воздух напоён был запахами разогретых солнцем смол, мхов, соцветий лепестков лесной герани, земляники, таволги, ромашек, сапфировых перелесков, ковыля, клевера…
   Я шагал по дороге и вспоминал рассказ Виктора Грицюка, фотохудожника, моего доброго приятеля, с которым мы на рубеже веков готовили специальный выпуск «Путешественника», посвящённый мировым святыням христианства. Предварял тот выпуск (идея издания принадлежала Иосифу Орджоникидзе, тогдашнему вице-мэру Москвы, обеспечившему и материальную её поддержку) благословение Святейшего Патриарха Всея Руси Алексия. Привожу его, как молитву, которая от повторения не стареет:
 «Дорогие братья и сестры! Не каждый в наше многотрудное время может совершить паломничество в Святую Землю, не каждый имеет возможность даже съездить к чудотворной иконе Божией Матери в Почаевскую Лавру – она уже в другом государстве, и не все могут позволить себе отправиться на Валаам, где возрождается один из духовных центров Православия – Спасо-Преображенский монастырь… Но душа взыскует чуда, жаждет прикоснуться святых мест, намоленных, отмеченных духовным подвигом подвижников и страстотерпцев веры Христовой, Церкви нашей Православной. Путь к святыням христианства – это путь к вере, любви и надежде. Весьма отрадно, что журнал «Путешественник» взял на себя благородную миссию совершить на своих страницах вместе с многочисленными читателями путешествие к местам, издревле отмеченным высокой верой и подвигами духовными. В добрый путь все, кому дороги православные святыни, кто ищут утешения и спасения в вере Христовой!»
   Виктор Грицюк, объездивший едва ль не все монастыри на пространстве бывшего Союза ССР, прилетел сюда одним из первых журналистов, когда обитель только начинала возрождаться, в начале 90-х. Те давние «постные» его впечатления, на мой взгляд, любопытны.
 - Вылетали мы из питерского аэропорта Пулково-2. Десяток монахов долго заносили в салон коробки, узлы, чемоданы, ящики с апельсинами из Марокко. Последней внесли огромную икону, обёрнутую мешковиной, устроили её в заднем конце, за рядом последних кресел. Из-под нечаянно отвернувшегося уголка ткани внезапно вспыхнула позолота, и стала видна воздетая вверх рука Спасителя, словно благословляющая пассажиров. Это был светлый и приятный для нас знак! Взлетели. Надсадно воя, вертолёт повлёк нас над бесконечными болотами, утыканными «спичечными» сосёнками, над прозрачными заснеженными лесами, над скованной льдом Ладогой… Валаам возникает внезапно, окольцованный по периметру белым контуром льдов, словно выскакивает из белой пустоты. Заходим со стороны Дивного острова и быстро снижаемся около Преображенского монастыря, к той самой площадке, откуда вывозили последних калек и ветеранов островного дома инвалидов. Их несли вереницей на носилках и везли в колясках. Площадка была отгорожена верёвками с висящими на них красными флажками… Наш вертолёт встречала толпа народу. Были там и монастырские насельники, и продавцы магазина, и много жителей посёлка. Все ждали первый рейс за зиму. А в монастыре ждали икону для иконостаса Преображенского собора и заморские цитрусовые витамины, без коих, видимо, трудно пережить Великий пост. Поместили нас в маленькой комнатушке деревянной одноэтажной гостиницы, где проживают трудники и останавливаются монастырские паломники. Из крана текла ледяная ржавая вода и теплело лишь когда хорошенько протопишь голландку. Нас навещал молоденький послушник со светлым, простым лицом и прямым взглядом, в серой поношенной рясе и лихо скошенной скуфейке. Он неуловимо походил на ожившую дореволюционную фотографию, лица на которой поражали нас иным достоинством, словно известно им было нечто нам недоступное. Таких не встретишь на городской улице, а здесь в монастыре, казалось, все были такими. Не знаю уж, в чём дело. Словно и не было воинствующего атеизма, и не рушили, не жгли, не резали и не зарывали священников заживо в землю наши отцы и деды. Словно дым, всё рассеялось и оказалось призраком, сродни телевизору. Прогадали учёные-селекционеры, строители нового человека, и природа души вернулась в новых поколениях на духовные корни, без которых чахнет ствол жизни и погибает дух… Говорили мы о многом: об экуменизме, против которого резко выступили валаамские монахи, о приметах конца света, о проблеме с жителями посёлка, много пьющими и ворующими, что особенно стало заметно на монастырском фоне… Утро выдалось ясным, предвещая хороший день. Ночью подморозило и заковало льдом подтаявший вчерашний снег. Пахло пихтой и ещё чем-то знакомо-весенним, будто даже мокрой зелёной травкой. От топящихся печей тянуло дровяным духом, и всё это вместе создавало настроение здоровое и радостное. В монастырях завтраков не бывает, вот нам и предложили до обеда осмотреть некоторые монастырские достопримечательности. Неспешно, продуваемые колючим ветром с Ладоги, перешли деревянными мостками через проливчики и оказались  на небольшом острове, что лежит у входа в Монастырскую бухту. На горке там ослепительно белый, с маленькой золотой луковкой храм святителя Николая, покровителя и заступника всех путешествующих по водам. Он первым встречал приходившие из Сортавалы корабли. Александр Дюма, именно этим путём прибывший на остров, о творении талантливейшего, по его мнению, архитектора России Горностаева отозвался так: «Это был первый увиденный мной в России памятник, который меня полностью удовлетворил». Знаменитому иностранцу угодили, а свои реставраторы дальше спутанных лесов не продвинулись. Совсем недавно ещё директор музея-заповедника Высоцкий, его сотрудники и реставраторы, десятилетиями приезжавшие сюда не столько реставрировать, сколько на шашлыки, по грибы, ягоды и даже поохотиться (хотя субсидии «осваивались» огромные), протестовали против самой идеи передачи обители монахам, мотивируя тем, что монастырь не сможет обеспечить сохранение архитектурных сокровищ. Ведь наши были люди, российские, многие и крещёные! Теперь баталии позади и ищется компромисс с интеллигенцией, претендующей на часть церковного наследства для заработка и исследований. Немного в этом логики, но где её сегодня у нас вдосталь?.. В здании Никольского скита, в маленькой домовой церкви, насельники показывали нам открывшиеся под толстым слоем краски на стене живописные лики святых, невероятно хорошо сохранившиеся. Монахи называли это чудом. И рассказывали ещё, что когда разбирался в соборном алтаре магазин, обретено было множество больших икон, из которых были сколочены магазинные перегородки, полки и прилавок. У большого каменного скитского креста иеромонах рассказал нам поучительную историю. «Вот умирает некая пожилая женщина и просит принести ей любимое платье. Платье было принесено, и она, взявши в руки краешек действительно красивого платья, отдала душу на Суд Божий. Рука же покойно продолжала сжимать ткань так сильно, что и взрослый мужчина не смог бы её разжать. А вот у нас недавно отошёл к Богу старец-монах, а рука его правая ещё долго складывала пальцы для крестного знамения. Развернут пальцы, чтобы свечу в них вставить, а они вновь складываются. Вот ведь, выходит, ничего на Суд не принесёшь, кроме жизни праведной и молитвы»… По благословению игумена (в монастыре нет слова «разрешил», только – «благословил», притом на всякое, даже пустячное, с нашей, светской точки зрения, нерегламентированное действие надо брать благословение у игумена монастыря) мы стали свидетелями незабываемого крещения в ледяной проруби, совершённого иеромонахом Петром у церкви Смоленской Богоматери, что на берегу Московского залива. Крещаемый Андрей прилетел с нами из Петербурга и был, собственно, вертолётным механиком. Прорубь вырубили во льду залива недалеко от монастырской баньки, где пока прогревался Андрей. Отец Пётр неспешно переоблачился в священнические одежды, и лишь чёрный клобук с мантией указывали на то, что он не просто священник, а иеромонах. Он начал сам долгий молебен над прорубью для освящения воды. Среди белого льда стоял священник, пел, читал что-то из книги, крестил пространство на четыре стороны, и было солнечно и невероятно светло от бликующего в лучах снега. Вертолётчики подошли и стали полукругом, когда отец Пётр уже трижды освятил крестом воду. Начался обряд крещения, и все вместе стали молиться со священником о рабе Божьем Андрее. Андрей сбросил одежды и опустился в прорубь, в свинцовую, тяжёлую воду, и глаза его округлились. Отец Пётр, положив ему руку на голову и, трижды погружая, трижды произнёс: «Крещается раб Божий Андрей. Во Имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь». И здесь «аминь» значило – да будет так! Потом, уже обёрнутый полотенцем, в новой белой крещальной рубахе до пят, он проследовал за священником в маленькую часовенку, что была неподалёку, на высоком берегу, для благодарственного молебна за крещение. Лицо его с капельками воды, стекающими с мокрых волос, сияло, как у новорождённого. А что же невероятного-то произошло? Смыла вода первородный грех и родился человек заново, для жизни вечной. Дан ему был шанс для спасения души. Вот и всё. А что захотел он покреститься именно на Валааме – так кто бы не захотел?.. Постный обед, состоящий из грибного супа, гречневой каши без масла и стакана компота из сухофруктов, был вкусен чрезвычайно!
 …Отвлекла меня от воспоминаний драка. Два мужика молча, тупо, страшно мутузили друг друга, поочерёдно нанося прямые удары в переносицы, в челюсти, в тот или иной глаз.
 - Мужики, вы что? – поинтересовался я.
 - Пошёл на х.й! – ответила за них лежащая под телегой пьяная дама с фингалом, за право обладания которой, возможно, и учинена была дуэль.
   Пожав плечами, я проследовал далее. И вскоре вышел на деревянные мостки, с которых виден был Никольский скит. «Скит открыт с 09:00 до 18:00, - гласила надпись на запертых на цифровой замок воротах. – На территории скита не разрешается гулять и купаться».
   В этом ските в недавние времена была особо охраняемая зона за тремя проходными. Здесь содержались инвалиды-психохроники, здесь их и закапывали. За воротами появился мрачный монах и, вняв моим просьбам, не произнеся ни слова, отворил ворота, пропустил во внутрь. Никольская церковь, приглянувшаяся автору «Трёх мушкетёров», построена на вершине небольшого холма. В скиту жило 12 монахов, которые, кроме рыбы, ловили и контрабандистов, пытавшихся провести табак и спиртные напитки, ввоз которых на архипелаг был запрещён. Напоминает об этом небольшое деревянное здание таможни (с которой, согласно преданиям, «договориться» было практически невозможно - было им действительно «обидно за державу») и гранитный поклонный крест.
   Когда вышел из скита, внимание моё привлекла шикарная чёрно-белая яхта, стоящая на якоре рядом с берегом. Теряясь в догадках, что за миллионер приплыл на ней в скит, сфотографировав живописные валуны, омываемые прозрачными синими волнами, я отправился в обратный путь.
 - Путин нашему владыке подарил яхту, - разъяснил мне на причале Валера. – И катер суперскоростной. И ещё много чего. Он бабла сюда закачивает немерено. Любит здесь бывать. В его честь Владимирский скит делают – сам не видал, врать не буду. Но говорят, как в раю.
 - А зачем нашему президенту-премьеру скит? – удивился я. – Он что, в монахи собирается?
 - В монахи не в монахи, а мало ли, - уклончиво отвечал мне Валера.  
                                                                 3.
   Ото сна пробуждают насельников монастыря специальной колотушкой в половине пятого. И особую благодать ощущаешь именно в этот ранний, ещё предрассветный час первозданной тишины и свежести.
   На третий день, после заутрени, на монастырском дворе мне удалось-таки пробиться к владыке сквозь плотное окружение. Неумело сложив ладони ковшиком, как научили, правую на левую, поцеловав пухлую белую руку, осенившую меня крестом и снисходительно опущенную на мой «ковшик», я напомнил об архиепископе Мануиле, замолвившем обо мне, рабе Божьем, слово, и предъявил благословение Святейшего Патриарха Всея Руси в письменном виде. Игумен, высокий, статный, с внутренним достоинством, кивнул. После чего я испросил благословения исполнять журналистское послушание в обители и на всём  архипелаге, а также по возможности уделить мне время для интервью.
 - Вот отец Панкратий, мой помощник, - сказал игумен поставленным глубоким баритоном, указывая на одного из монахов, - весьма интересный, кстати, человек. Он вам посодействует.
 - Говори: аминь! – подсказал кто-то в толпе.
   Я сказал. И с той минуты дела мои на Валааме пошли веселей. Отец Порфений, невысокий изящный иеромонах, с утра слегка выпивший или под запахом после вчерашнего, лет сорока с небольшим, оказался москвичом, бывшим актёром, снимавшимся в телевизионных сериалах,  преподавателем известного театрального вуза. Поглядывая на свои золотые часы «Audemars Piguet», которые носил на правой руке, как Путин, выслушав мои пожелания и высказав сомнение в том, что насельники скитов выстроятся в очередь раскрывать мне души, договорился по мобильному телефону о посещении в тот же день скита преподобного Александра Свирского.
 - Но для начала надо бы откушать, как на это смотришь? – по-свойски перешёл на «ты» о. Порфений, в миру Алексей.
 - А можно? – усомнился я. – В монастырях, я слышал, вроде как не завтракают…
 - Не Духом же Святым одним сыт будешь! – заразительно рассмеялся о.Порфений.
   У матушек в небольшой уютной трапезной, прилегающей к келье отца Мефодия, легендарного македонца, прибывшего на Валаам со Святой Горы Афон в одно время с игуменом Панкратием в начале 90-х годов прошлого столетия и принимавшего непосредственное участие в возрождении монастыря, мы, помолившись, плотно и вкусно откушали. Входили монахи, говорили «ангелы за трапезой», что в монастырях означает «приятного аппетита». К нам присоединился отец Борис, изумивший своим сходством с Иваном Северьяновичем, «очарованным странником» Лескова – тот же огромный рост, смуглое открытое лицо и густые волнистые волосы свинцового цвета: так странно отливала его проседь. «Этому новому нашему спутнику по виду можно было дать с небольшим лет за пятьдесят; но он был в полном смысле слова богатырь, и притом типический, простодушный, добрый русский богатырь, напоминающий дедушку Илью Муромца в прекрасной картине Верещагина и в поэме графа А.К. Толстого. Казалось, что ему бы не в ряске ходить, а сидеть бы ему на «чубаром» да ездить в лаптищах по лесу и лениво нюхать, как «смолой и земляникой пахнет тёмный бор». Назвался отец Борис протоиреем Михаило-Архангельского собора Пятигорска. Он совершал паломничество на Соловки и Валаам с женой и отроком-сыном.
  
Image
Отец Борис
Поражает иногда, как похожи бывают наши современники на героев русской классической литературы – она потому, должно быть, и классическая, «золотая», на все времена. Как-то на рубеже 80-90-х, когда ничего ещё было непонятно с будущим Союза ССР и России, я приехал в Париж, и художником-эмигрантом Анатолием Путилиным после воскресной службы в лавре Александра Невского на рю Дарю был приглашён в пригород Медон, где на воскресный обед собирались три поколения русской эмиграции – Голицыны, Волконские, Безобразовы, Голенищевы, Кантакузены, Капнисты, Радзивилы, Шереметевы… И с изумлением – под ледяную водочку с икоркой и грибочками, пупырчатыми хрустящими огурчиками, мочёными яблоками, кислыми щами со сметанкой и дымящуюся картошечку – узнавал в собравшихся Чацкого, Татьяну Ларину, Манилова (в отпрыске князей Оболенских, который рассуждал о том, как некий несуществующий пока фонд выделит мне несуществующие деньги на что-то грандиозное в России типа возрождения священной Валаамской или Соловецкой обителей), Пьера Безухова, Обломова, Печорина, даже Раскольникова (потомок малоизвестной дворянской фамилии, несколько лет спустя он был арестован и осуждён за торговлю оружием в Африке)…
   С о. Порфением, о. Борисом, его супругой и сыном мы взошли на пассажирский катер с просторной палубой, расселись и, помолившись, отчалили.
 - …И всё-таки неспокойно у вас там, на юге? – продолжил я начатую за завтраком тему. – Беслан, Кисловодск, Цхинвал… Как с верой-то обстоят дела, особенно у молодёжи? Ислам наступает, теснит?
 - Неспокойно – это мягко говоря, - отвечала матушка Татьяна, жена о. Бориса. – Они же дружные, если даже не родственники, не из одного тейпа, всё равно друг за друга держатся, стеной встают. А наши казачки терские всё больше порознь. Хотя, конечно, отбиваются, как могут. Но что они могут, если те все вооружены до зубов и уверены, что ничего им толком не будет, чтоб ни натворили. Наезжают, как в старые времена, при дедах и прадедах набеги совершали, бьют наших, грабят, девчушек насилуют, прямо в парке у нас недавно, сразу десять человек на одну, красавица-девчушечка, вице-мисс города была… И с собой увозят, в рабство, ещё с 80-х, потом продают в бордели арабам…
 - Ты, матушка, попридержала бы язык, - пробасил о. Борис смущённо, имея в виду мою журналистскую специальность.
 - А что, неправда, батюшка? – восклицала она. – Нельзя же всё время вбухивать и вбухивать туда – так никаких денег не хватит! Да и наглеют они с каждым миллиардом. Я вот что скажу: нет на них генерала Ермолова!
 - Который за каждого убитого русского солдата аул сжигал! – вдохновенно вступил в беседу о. Порфений.
 - Ну, может, не за каждого и не аул, - уравновешивал степенный о. Борис. – Спуску не давал. Но верно ли это было, Бог весть.
 - Мой отец тоже терский казак, - говорил я, - из ваших мест, из села Нины Ставропольского края. Много горя хлебнул с мальчишества. Чего только не пережил – и голод страшный, с людоедством, и издевательства кавказцев, к которым они с матерью бежали от голодомора через заградотряды мордоворотов: русским мальчишкам там насильно обрезание делали… Так вот он говорил, что только силу они уважают. Силу и деньги. У кого больше, тот и прав. Вот даже нашим братьям по вере, православным грузинам показалось, что у американцев больше. Чего ж о магометанах говорить? Правы они по-своему…
 - А вы знаете, что сказано было в Указе, принятом в апреле 1944 года Президиумом Верховного Совета СССР? Я книжку недавно читала. О чеченцах был такой, о карачаевцах… Вот как говорилось о наших ближайших соседях, балкарцах, я слово в слово помню: выселить «в связи с тем, что в период оккупации немецко-фашистскими захватчиками территории Кабардино-Балкарской АССР многие балкарцы изменили Родине, вступали в организованные немцами вооружённые отряды, вели подрывную работу против частей Красной Армии, оказывали фашистским оккупантам помощь в качестве проводников на кавказских перевалах, а после изгнания Красной Армии с Кавказа войск противника вступали в организованные немцами банды для борьбы против Советской власти».
 - Полноте, матушка, - промолвил о. Борис.
 - А что, батюшка, ты не согласен, неправда, думаешь? Просто Сталин захотел – и выселил?
 - Россия должна быть сильной, - сказал о. Борис, поднявшись в полный свой огромный рост, расправив богатырские плечи; буйные свинцовые волосы его и полы рясы раздувались на ветру, тяжёлый крест на груди сурово раскачивался из стороны в сторону. – Должна быть, - повторил, как заклинание. – Иначе беда.
 - Сильной – да, - подначивал я священнослужителей. – Но всё-таки, если ударят по одной щеке…
 - Приехали к нам однажды буддийские монахи, - перебил о. Порфений. – Слушали, слушали рассказ об истории монастыря, старцах, восстановлении, братии, укладе, скитах… И говорят: «Очень хорошо, очень нам всё понравилось. Только мы что-то в толк взять не можем, а каким видом боевого искусства занимаются ваши монахи?» Растерялся тут благочинный. «Да как сказать… - отвечает. – У нас, собственно, один вид: ударили тебя по щеке, подставь другую». Задумались китайцы. Озабоченные уехали.
 - Да, ударили по одной, подставь другую, - повторил о. Борис. – Но бывает так, что и ответить надобно.
 - Оглоблей по башке! – конкретизировала мысль батюшки белокожая голубоглазая дебелая плавная матушка. – А то терпим, терпим…
 - Бог терпел и нам велел! – басил могутный о. Борис, озираясь на окружающую благодать.
 «А он бы неплохо смотрелся с палицей, - подумал я. – Или с ручным противотанковым гранатомётом РПГ-29, например».
 - Я старую книжку читала, в храме сохранилась с дореволюционных ещё пор, - гнула свою линию матушка. – Там сказано, все города на Северном Кавказе и многие в Закавказье выросли из русских военных крепостей. Заново был построен Тифлис. А описывали его до этого так: «полуразорённые смрадные гнёзда, жалкие слепившиеся груды тесных домов, таинственных переходов, узких тупиков, похожих на трещины, саклей, взмостившихся на чужие крыши, мазанок, прилепившихся на эти сакли…»
 - Так может быть, они так и привыкли, так и хотели жить?
 - В почти первобытных пещерах? А почему не на ветках? Хотели они – а теперь вот в НАТО хотят… Наш князь Воронцов, царский наместник - кстати, знаете, да, наместниками своими государь ставил только людей очень состоятельных, миллионщиков, чтобы никакими взятками их с толку было не сбить, как теперь сплошь да рядом…
 - Не говорите, матушка: только так сбивают с толку, - посетовал и я.
 - Князь положил начало плановому градостроительству. Он пригласил на Кавказ из России и Европы лучших архитекторов и создал на месте почти полностью разрушенного персами Тифлиса прекрасный город с широкими улицами, площадями, водопроводом, театром. В книжке так сказано: «Всюду прокладывались новые улицы, пустыри покрывались общественными сооружениями, через Куру перекидывался Михайловский мост, подобного которому ещё не было и в старых русских городах». Нет, вы представляете? Всегда у нас так было, да и будет – себе или никогда, или совсем уж в последнюю очередь…
   Ладога катила из-за горизонта иссиня-бурые с золотистой каймой волны. Катер причалил к Святому острову. Поклонившись поклонному кресту, испив захватывающей дух своею чистотой и свежестью водицы из родника, мы поднялись по тропинке вглубь острова, с наслаждением вдыхая запах расплавленной солнцем обильной сосновой смолы.   О. Порфений рассказал нам, что с 1474 по 1503 год здесь в вырубленной в скале пещере жил отец Александр, который основал Свято-Троицкий монастырь на реке Свири, неподалёку от города Лодейное Поле.
 - А зачем он жил в пещере? – робко поинтересовался отрок. – Как?
 - Не задавай глупых вопросов! – одёрнула его матушка. – Не понимаешь, что ли? А ещё сын священника, прости Господи!
   Пристыженный отрок умолк и больше уж голоса не подавал, лишь всё вокруг фотографировал. Мы подошли к пещере, перед которой – деревянный поклонный крест, поставленный ещё в середине XVIII века. Стали молиться. О. Порфений предложил спеть, но матушка, виновато улыбаясь, призналась, что «с пением не дружит».
   Сам о. Порфений, небольшой, компактный, ловко, привычно, будто проделывал это по десять раз на дню и сам живал в таких жилищах, ловко прошмыгнул, а затем и вышмыгнул из пещеры. Любопытствующий отрок – следом. Пришёл черёд матушки, которую я не без некоторого сомнения пропустил вперёд, подозревая, что в процессе проникновения в пещеру преподобного возникнут осложнения. Но я ошибся: крупная, впечатляющих форм матушка довольно споро пробралась, помолилась внутри и выбралась на свет Божий, вся будто лучась, просветлённая, хотя, казалось, дальше просветляться-то и некуда.
   Попросив о. Бориса следовать с зажжённой свечой за мной, дабы запечатлеть в подземелье, согнувшись почти вдвое, я углубился. Пещера оказалась глубокой, но тесной. Жилое помещение составляло от силы три квадратных метра. «Как же он здесь жил?» – успел я задаться вопросом, прежде чем свет Божий заслонила фигура о. Бориса. Я сфотографировал священника, пробиравшегося почти на четвереньках со свечой в руке, с требником и ещё какой-то священной книгой, с напряжённым, наливающимся кровью, покрывающимся испариной и не внушающим оптимизма лицом. Он будто закупорил проход. Наглухо. Честно говоря, я перепугался не на шутку. Памятуя отчаяние, охватившее меня много лет назад, когда мальчишками играли мы во дворе во взятие Берлина, скатали из снежных шаров бункер Гитлера, я заполз туда, а мой кореш Веня вход в бункер для надёжности завалил… Отец Борис читал молитву, я, согбенный, стоял в кромешной тьме, потому что  свечи, должно быть, от нехватки кислорода погасли, и слушал, думая о том, как хорошо, как солнечно наверху и надеясь, что всё кончится и Бог поможет нам выбраться. Но вскоре и я ощутил недостаток воздуха. «Отец Борис, вы извините, конечно, но…» - «Вот беда, застрял!» – прокряхтел во тьме богатырь. «И что ж нам теперь делать?» - «Усилить молитвы», - был ответ. И Бог помог – не без содействия о. Порфения, вытягивавшего о. Бориса, на обратном ходу то и дело застревавшего; понадобились ухищрения, чтобы снова узреть свет Божий, увидеть воочию Святой остров, который теперь, после ниспосланных испытаний, показался поистине раем.
   И всё-таки, встав полукругом, мы пропели песнопения  за Александра Свирского и за чудесное наше с о. Борисом избавление от напасти.
 - Вот, - наставлял о. Порфений, - вы десяти минут не выдержали, а преподобный отец Александр двадцать девять лет там прожил, день в день!
 - Мельчают люди, - соглашался о. Борис, а матушка посмеивалась над своим гигантским батюшкой и, ворча, прикидывала, как стане починять порванную рясу.
   В ожидании, пока освободится от дел насущных и уделит нам внимание начальник скита отец Василий, мы прогуливались по острову, по деревянным галереям, любовались видами. Легенды ходят об о. Василии на Валааме: будто совершил немало подвигов на Кавказской войне, в том числе и ратных; в Абхазии крестил целыми селениями; и, будто бы, не существует для него авторитетов в миру – приплывшего на Святой остров президента В.В. Путина «папа Вася» встретил с распростёртыми объятиями и возгласом: «Во-ва!» - что, якобы, вызвало оторопь у иерархов и игумена, но положительную реакцию – у главы государства, с коим затем в скиту имела место и продолжительная беседа с глазу на глаз.
   С нами о. Василий, как ни уговаривал его о. Порфений, беседовать и даже поздороваться отказался, сославшись на нездоровье. На обратном пути к причалу о. Порфений, чувствуя себя как бы немножко виноватым – столько плыли, ожидали – показал нам (будто это что-то объясняло или оправдывало, хотя какие могли быть оправдания?) «пенёк папы Васи», стоящий среди сосен над обрывом, с которого открывается на Ладогу, всё время меняющуюся, но всегда, и днём, и звёздной ночью с отсветом вечности, божественная панорама:
 - Вот здесь и сидит он. Думает. Может, войну вспоминает или ещё что. Надеюсь, не истолкуете превратно. Знаете, как говорят? Кто хочет быть опытен, поезжай в Оптину, кто хочет получать тычки и калачки, поезжай на Соловки, кто суров, тому Саров, а кто упрям – тому Валам!
   О. Борис раскатисто расхохотался шаляпинским басом – ему понравилась поговорка.
   У поклонного креста мы увидели трёх воинов-спецназовцев в униформе и священника. Молились.
 - У нас на юге после событий в Беслане и всего такого это обычная картина, - заметила матушка.
 - Вы интересовались, - сказал мне о. Борис, - наступает ли магометанство? В последнее время гораздо больше стало креститься – семьями крещу, а то и действительно селами, аулами.
 - Ты, батюшка, уж не преувеличивай – аулами он крестит, - возразила матушка. – Но что правда, то правда: многие магометане и не определившиеся приходят к Богу.
   Глядя на богатыря, я не сдержал улыбки, вспомнив, как крестил иноверцев лесковский Иван Северьянович:
 «Кричу я: «Что же: ещё одна минута, и я вас всех погублю, если вы не хотите в моего Бога верить!» - «Не губи, - отвечают, - мы все под вашего Бога согласны подойти». Я перестал фейверки жечь и окрестил их в речечке… Да и что же тут было долго время препровождать? Надо, чтобы они одуматься не могли. Помочил их по башкам водицей над прорубью, прочёл «во имя Отца и Сына», и крестики, которые от мисанеров остались, понадевал на шеи, и велел им того убитого мисанера чтобы они за мученика почитали и за него молились, и могилку им показал… Молитесь, мол… но только Аллу называть не смейте, а вместо него Иисуса Христа поминайте. Они так и приняли сие исповедание».
   На катере, когда возвращались и я объяснял отроку особенности современного цифрового фотографирования, мальчик тихо, задумчиво повторил свой вопрос:
 - А зачем он жил в пещере?
 - Знаешь, старина, - отвечал я, делая вид, что устанавливаю на его фотоаппарате оптимальную программу для съёмки на ослепительной воде на фоне безоблачного синего неба, изображая из себя бывалого и продвинутого цифрового фотографа, шагающего вровень со временем. – Я видел такие пещеры на Украине, на юге Армении, на Крите, да много где. Но и сам не очень пока понял, как они в этих пещерах жили десятилетиями. А главное – зачем?                                                                     
                                                                        4.
   Вечером о. Порфений, загодя условившись, благословил меня на трапезу у отца-агронома Григория. Тот оказался армянином с лучистыми добрыми глазами, необыкновенно мягким тембром голоса и высвечивающей собеседника, точно солнечным лучом, улыбкой. Мы сели в саду под раскидистыми вековыми яблонями в ожидании, пока трудницы-армянки накроют на стол.
 - Отец Григорий, расскажите о себе, - попросил я. – Интересно, как сейчас приходят к Богу, становятся монахами?
 - Родился в Армении в 1965 году, - ответил он просто и открыто. – Отец из Еревана, мать из Нагорного Карабаха, крещённая в православной церкви, по крещению – Гаянэ. Я в миру Гранд Робертович Вердян. Пока ещё не Герман, хотя крещён был в 1993 году в  Витебске как раз в честь Германа Валаамского, Григорий – монашеское имя, данное мне после пострига уже здесь. Иеромонах. Агроном. Вот, собственно, и всё, больше рассказать нечего.
Image
Отец Григорий

 - Интересно, как росли, играли, воспитывались, учились… Всё интересно, отец Григорий!
 - Неужели, интересно? – искренне удивился о. Григорий. – С детства любил быть один. Учился в школе в Ереване. Потом в техническом училище – на лаборанта производства искусственных алмазов. Потом поступил в Витебске в ветеринарный институт, но с первого курса забрали в армию. Там же, в Белоруссии отслужил два года в танковых войсках, механиком-водителем среднего танка Т-72.
 - Дедовщина в армии была, подвергался?
 - В учебке дедовщины как таковой не было. Но было тяжело, сами наши учителя-сержанты вели себя очень нагло. Смиряли нас.
 - И вы смирялись?
 - Как могли, так смирялись. Пока не переходило границ. Но случались и драки.
 - И как? Вторую щёку сержантам не подставлял?
 - Тогда не подставлял. Я был спортивный парень: плаванием, боксом, классической борьбой немного занимался до армии. Да и не знал тогда, что надо подставлять. Когда сам стал старослужащим, я себя так не вёл. Вообще-то в армии мне нравилось. Часто можно было быть одному, что я всегда любил.
 - А армии? В казарме?
 - В танке, например. Я рад, что Бог дал мне отслужить в армии. Обязательно надо всем! Тот не мужчина, кто не служил в армии. Армия воспитывает настоящего мужчину. Самостоятельного. Способного принимать решения. Воина воспитывает. Ведь любой христианин – это воин Христа. Они близки, эти понятия. Я даже не представляю себе, чтобы какой-нибудь священник не благословил какого-нибудь молодого человека идти служить в армию. Мне нравилось в армии.
 - А почему же не остался на сверхсрочную?
 - Не нравилось мне неуважительное отношение офицеров к солдатам. Можно было иначе всё выстраивать. Объяснять по-человечески, не унижая, что мы должны помогать друг другу. А вдруг война? Как же мы пойдём в атаку, не выстрелит ли тот, мать которого ты оскорбил, тебе в затылок?.. Хотя, насколько я знаю, когда приходят такие времена, части расформировывают, перетасовывают, составляют из незнакомых людей…
 - Пошёл бы на войну?
 - Если б справедлива она была – пошёл бы, по воле Божьей. Наш отец Порфений, кстати, много раз на войне бывал.
 - Правда?! Ничего мне про это не рассказывал.
 - Ну, воином я не стал, но стал монахом – тоже воин как-никак…
 - А как?     
 - Ушёл на дембель. После армии недалеко от Орши около полугода работал по специальности, ветеринаром в колхозе. Я вообще-то хотел стать врачом, хирургом. Но не смог поступить в медицинский институту. В Ереване это делается только за большие деньги, которых у моей семьи не было, а в России не получилось по той причине, что я не русский.
 - Да быть того не может!
 - Не в смысле ксенофобии и национализма, нет, конечно. Я поехал в Тюмень, где мой дядя тогда работал, подал документы и первым экзаменом у меня – как у нерусского – был русский. Провалил.
 - Но говоришь ты вообще почти без акцента.
 - Спасибо. В семье в Ереване у нас говорят только на армянском. И работал я ветеринаром: собак лечил, коров, коз, кур, гусей… Жил один, всё свободное время думал, читал духовную литературу, наставника не было, мне просто нравилось. И уехал. Сначала в Псково-Печерский монастырь. Там прожил полтора года послушником, подрясника ещё не носил, но это было уже послушание. Духовником там у меня был отец Спиридон, сейчас он настоятель Никандровской пустыни в Псковской области. Потом так Бог устроил, что меня оттуда как бы попросили, - улыбается солнечно на предзакатное солнце, рассеянное ветвями груш и яблонь, о. Григорий.
 - То есть – вытурили?
 - Ну, в общем, да. Но я считаю, что если бы не так, иначе Бог распорядился, то я здесь бы не оказался…
 - А за что?
 - Мы там подвизались с братом. Он себя не совсем ординарно вёл.
 - В каком смысле?
 - Поведение его не понравилось игумену Тихону. Сказал мне: «Ты его провожай, а сам приезжай, когда позову». Брат брал на себя подвиги без благословения. Занимался  подвижничеством.
 - А быть подвижником – плохо? – не мог никак взять я в толк.
 - Брат впал в прелесть.
 - Поясни, отец Григорий. В прелесть – это значит, с девчонками гулял, водку трескал?
 - Нет, не то. Например, батюшка Спиридон скажет: «Спи». И брат спал, пока батюшка не скажет: «Вставай». Мог и сутки проспать, если батюшка забывал разбудить. В общем, впал в прелесть. Ему казалось одно, а выходило на самом деле другое. Слушался он сугубо отца Спиридона, других никого не слушал. Скажет ему, например, батюшка: «Не ходи в туалет» – и он будет терпеть до посинения. Смирения в нём не было, вот что… Экстраординарно! - помолчав, определил вдруг о. Григорий.
 - То есть доводил всё до абсурда?
 - Это и есть прелесть.
 - И как сложилась после его судьба?
 - Воевал в Нагорном Карабахе, получил ранение. Сейчас как инвалид войны ничего не делает – получает солидную пенсию, живёт в своё удовольствие в Ереване.
 - Светлые у тебя воспоминания остались о Псково-Печерской обители?
 - Я очень люблю и отца Тихона, и монастырь, и братию. Мы помним и молимся друг за друга.
 - Ведь армяне не совсем православные…
 - Да, армянская Церковь не имеет литургического общения с Церковью православной.
 - Я помню жертвоприношения голубей в Ленинакане после воскресной службы – кровь стекала по брусчатке.
 - Не обязательно голубей. И телёнка заколоть могут – по праздникам, например, когда человек даёт обет Богу. Но эта жертва не имеет того значения, как у православных. Асмик! Карина! – позвал девушек-трудниц о. Григорий. – Пора трапезничать!
   Вокруг нас в монастырском саду трудилось несколько десятков трудников: вскапывали, пропалывали, подвязывали, поливали, собирали поспевшие ягоды, чистили пойманную в Ладоге рыбу…
 - А было необыкновенное откровение, видение какое-нибудь в Псково-Печерском? – спросил я. – Легендарный монастырь.
 - Необыкновенным было то, что я там оказался. А всякие видения, на самом деле, не приветствуются, это страшная вещь, нельзя… Я слушал волю Божью через своего духовника. А я кто такой, чтобы Он со мной общался?.. Приехал я с братом в Ереван, стал ждать звонка игумена Тихона. Не отходил первое время от телефона. Но он не звонил. Два года служил я пономарём в храме Покрова Божьей Матери в Ереване, православный храм, Московского патриархата. Там пел, трудился, всё делал… И думал уже, что просто не было на то воли Божьей – быть мне монахом. Ведь поехал я в Псково-Печерский сам, без благословения, ни у кого ничего не испросив, не подготовившись как следует… Но однажды настоятель ереванского храма вдруг спрашивает нас: «Нет среди вас желающих уйти в монахи?» И я сказал: «Благословите». Собрался, опять приехал в Псково-Печерский монастырь. А отец Тихон меня не принял.
 - Почему? Чем мотивировал отказ?
 - Ничем… Я его очень люблю… Просто воля Божья была такова. И тогда о. Спиридон написал письмо сюда, в Валаамский монастырь…
   К столу, за которым мы сидели, подошёл священник, довольно бесцеремонно прервал нас восклицанием: «Ангелы за трапезой!» и принялся решать с отцом-агрономом хозяйственные вопросы: пролонгации договора на аренду земли, поставки удобрений, отправки грунта и листьев в лабораторию…
 - Это для того, чтобы продолжался выпуск нашего валаамского бальзама, - пояснил мне о. Григорий.
 - Так это вы делаете единственный из продающихся здесь, на острове крепких напитков – 43-градусный бальзам «Аптекарский»?! – удивился я. – Слышал, что имела в 90-е годы православная Церковь таможенные льготы на поставку спиртного и сигарет из-за границы. А теперь сама и производит?!
 - Нет, делает вино-водочный комбинат в Сортавале. А мы собираем здесь листья берёзы, яблони, смородины чёрной, девять сил, ромашку аптекарскую, семена укропа, крапиву, можжевеловые ягоды, зверобой, гриб чага… Это всё мы специально выращиваем в верхнем, Аптекарском саду, где испокон века монахи выращивали лекарственные растения. Собираем, высушиваем и отправляем. Бальзам хоть и не дешёвый, но спросом  пользуется.
 - А каково было первое впечатление от Валаама? – спросил я, когда трудницы подали нам тан, зелень, сыр, лаваш и мы, помолившись, приступили к долгожданной трапезе.
 - Приплыл я сюда на большом корабле из Питера. Мест там не было, плыл на палубе. Причалили в туристической Никоновской бухте. Оттуда надо было ещё плыть вокруг острова – меня любезно встретили, посадили на небольшой катерок. И мне сразу очень всё понравилось! Было это 1 сентября 1998 года. Я поднялся по лестнице от причала, спросил отца Бориса, тогдашнего благочинного, он меня благословил, указал путь в скит Всех Святых, я пошёл туда пешком и остался на пять лет. Даже на большие праздники не хотел оттуда выходить. Потому что не люблю шума, суеты. Вот это послушание – быть агрономом – против моих устоев, потому что приходится общаться со многими людьми, по бальзаму, например, аренде… Но послушание есть послушание.
 - В чём именно это послушание заключается?
 - Продолжать традиции валаамских монахов: выращивать помидоры, огурцы, зелень, тыкву, свёклу, морковь, редис, репу, яблоки, груши, вишни, смородину, крыжовник, клубнику, землянику, малину…
 - Я читал, монахи здесь даже виноград и дыни выращивали!
 - Виноград у нас только в теплице, скороспелые сорта – муромец, изабелла… Пробовали выращивать дыни, арбузы – невкусные получались в тепличных условиях. Да и местные жители воруют из теплиц.
 - Добрые люди?
 - Все люди добрые. Просто не все с искушением справиться могут.
 - А как у тебя с искушениями, отец Григорий?
 - Бывают, конечно, как без них?
 - Расскажи поподробнее о том, как постригали в монахи. Прежде бывал в монастырях, посещал святые места?
 - У нас в Армении, в Эчмиадзине есть много и православных святынь. Потом Гехард, Гарни – это ещё языческие, но всё же святыни. Много заброшенных монастырей… Хорвираб у подножия Арарата – монастырь, построенный на месте ямы, где наш армянский святой Григорий просидел 14 лет – его бросили туда… Меня при постриге назвали в честь Григория-просветителя. Начальник скита Всех Святых отец Василиск…
 - Огромный иеромонах, который в кожаных байкерских одёжах на мотоцикле рассекал по острову, мне рассказывали?
 - Я тоже ездил на мотоцикле, ну и что? Отец Василиск весёлый был человек, с юмором, сейчас в Абхазии служит и крестит. Он меня рекомендовал в монахи.
 - Нужны рекомендации?
 - На духовном соборе всё решается. Иеромонахи собираются, обсуждают, кого рукополагать, кого в послушники, кого в монахи… Потом решение отправляется на благословение Патриарху, потому что подчиняемся мы непосредственно ему.
 - А отказаться мог?
 - Мог, конечно. Но для чего тогда я пришёл? Некоторые отказываются. Но я не очень понимаю: жить в монастыре и не хотеть быть монахом? Может быть, они что-то такое знают лучше, чем я…
 - Не страшно было в ту ночь, перед постригом? Сомнения не терзали? Ведь это на всю жизнь…
 - Я был уже подготовлен – и в Псково-Печерском, и в Ереване, и здесь… Если бы насильно меня постригли… А так я сам пришёл… И пять лет назад владыка дал мне такое вот послушание: сады. То, что решает игумен, не обсуждается. До меня агрономом был отец Алексей, закончивший Мичуринский институт, но ушёл, потом был другой послушник, окончивший Тимирязевскую академию, но тоже ушёл… Одним словом, это послушание было вакантным. И когда решили меня рукополагать в дьяконы, владыка, тогда он был ещё архимандритом, подошёл и сказал, что так как я люблю жить в скиту, а там дьякон не нужен, то я должен решить: или здесь, на центральной усадьбе быть дьяконом, или уж остаться в скиту на неопределённое время, подумай, мол… Ладно, сказал, подумаю. Хотя ответ уже был готов: делайте что хотите. И вот он решил: «Будешь агрономом».
 - А почему – делайте, что хотите?
 - Потому что в мелочах я могу грешить, а в серьёзном, очень серьёзном – быть мне священником ли, дьяконом и прочее – никогда ничего не отвечаю сам. Дабы не было моей воли. Потому как если по моей воле, то будет тяжело. Всё должно быть и осуществляться по воле Бога. Волю которого, в свою очередь, выражает отец игумен.
 - А что-нибудь в жизни ты совершал по своей воле?
 - Много чего, - рассмеялся о. Григорий. – До монастыря всегда жил по своей воле.
 - Был ли в жизни поступок, за который до сих пор стыдно?
 - Все мои грехи, количество коих переходит все границы, и в прошлом, и в настоящем – вызывают чувство стыда. Хоть и раскаялся давно.
 - А чем гордиться можешь? Я не о гордыне говорю – о гордости. Радует ли, что в определённый момент поступил именно так, а не иначе?
 - Вот радуюсь каждый Божий день, что монах. Но тут гордиться нечем, Господь сказал, что без моей помощи вы ничего сделать не сможете. Всё – только с Божьей помощью, так что гордиться нечем, - повторил о. Григорий. – Даже когда враг внушает мне такое чувство – гордости, я сразу вспоминаю о своих грехах…
 - Какие ж такие грехи-то? Как родители отнеслись к твоему уходу в монахи?
 - Переживали. Но «нет» не сказали. Они не очень понимали тогда этого, потому что не были даже крещёными.
 - А брат женат?
 - Нет.
 - А сестра?
 - Тоже не замужем. Но все православные. Даже дальние родственники.
 - Твоя заслуга?
 - Божий промысел.
 - Наш отец Григорий здесь много армян крестил, - сказала Асмик.
   О. Григорий пояснил, что редко, но заезжают сюда армяне-трудники, и в Сортавале живут армяне, и хотя в монастыре нечасто крестят, он всё-таки крестил несколько семей, несколько десятков своих соплеменников, обратил в православную веру.
   Черноглазая трудница Карина разлила нам по мискам дымящийся суп.
 - Спас этот суп называется, - сказал о. Григорий. – Пост по-армянски – пас, а спас – для разговления. Готовят из мацона и перловки, соль добавляется, можно есть и горячий, и холодный. Я все тут научил делать.
 - Ты армянин, в Армении множество традиционных блюд из мяса – хаш, толма, кюфта, шашлыки… Не тосковал? Ведь монахи мяса не едят вовсе?
 - Нет. В монастыре монах вообще-то не задумывается – ест, что дают.
 - А что главное для монаха? В чём смысл его жизни?
 - Я не хотел бы говорить о том, что сам не могу сделать, чего ещё не достиг. Например, о жертвенной любви к человеку… Я, конечно, стараюсь всем угождать. Но не всегда получается. О послушании – непослушный всё-таки бываю… Нет, не хочу говорить громких слов. Я ведь действительно грешен. Все заповеди нарушал.
 - И даже убийство было?
 - Апостолы говорят, что если ты гневался на другого человека, то ты уже человекоубийца.
   Подошла пышнотелая Асмик, сказала о. Григорию что-то по-армянски.
 - Вы мяса хотите?
 - А можно?
 - Трудники, паломники едят, конечно. Не монахи.
 - Нет, не стану искушать. Спасибо.
   Наклонившись над столом, убирая тарелки, Асмик улыбнулась исподлобья так, что не в своей тарелке почувствовал себя я.
 - Очень вкусно! Ну да, в Писании сказано, что даже если просто на женщину взглянул, - продолжил я, - то уже, значит, прелюбодействовал…
 - Конечно, - ответил невозмутимо о. Григорий. – Так оно и есть на самом деле.
 - Кстати, как монаху, особенно с горячей кавказской кровью совладать со своей плотью, с её потребностями, в отношении женщины, в частности?
 - С Божьей помощью, без неё абсолютно невозможно! Когда бывают такие ситуации, начинаешь усиленно молиться, просить о помощи… А кавказская, не кавказская кровь – какая разница? Мы все под Богом, от Бога… Плоть у всех одинаковая. Молишься – и Господь помыслы успокаивает, замещает другими ценностями. Молитва – универсальный метод борьбы с искушениями.
 - Вот и отец Порфений сказал: поклоны, огромное количество поклонов…
 - На улице, конечно, не станешь, а в келье – да, - сказал о. Григорий, в то время как длинноногая трудница Карина разливала нам по чашечкам кофе по-турецки. – Мы и ночью встаём, часами молимся. И одновременно учимся сосредотачиваться – как в армии учат бегать марш-броски, стрелять по мишеням, - монах учится сосредотачиваться во время келейных своих молитвословий. Тяжело в учении, легко в бою, говорил Суворов. И когда на деле случается…
 - Идёт, скажем, по монастырю туристка, прелестей которой не скрывают розовые платки, надетые на неё при входе, в Святых вратах, а туристок здесь множество, один за другим теплоходы причаливают… И молоденькие трудницы, опять же – туда, сюда…
 - И вот монах применяет против врага оружие, которым учился в келье владеть долгими зимними ночами… Это не монастырский устав. Келейные правила устанавливаются с подачи духовника – днём ли молиться, ночью. Я в скиту Всех Святых вставал за два часа до службы, ходил, всех будил и молились в кельях, а потом уже вместе в храме… Ночью ты один на один с Богом. Может, потому и Достоевский ночами писал свои книги.
 - За что Его распяли?
 - Моё мнение? – не удивился вопросу, который у многих вызывает недоумение и даже раздражение, о. Григорий. – Ещё до Рождества Христа это уже подразумевалось пророками – что через одного человека грех пришёл и через одного человека будет прощение грехов, воскресение из мёртвых… Когда человек впервые согрешил, то это значило, что враг одержал над ним победу… Каждый человек грешит, не может не грешить – и как иначе можно было победить смерть? Иисус не имел права умереть, он не грешил, вот человек грешил и уже не мог жить вечно, он был обречён, а Господь не грешил, не должен был умирать, но умер – и тем самым показал, что Царство Смерти не совершенно, фальшиво и победимо! Господь ведь вошёл во Врата Ада, разрушил, всех воскресил – и после этого смерть стала уже не в законе, вне закона! Господь нарушил закон смерти своею смертью… Но я русски плёхо гаварю, - смущенный своей неожиданной патетикой рассмеялся о. Григорий. – Я так думаю! - воскликнул голосом незабвенного Фрунзика Мкртчяна из «Мимино».
   Я сказал, что служил в армии в Армении и потом многажды бывал, был знаком со многими известными, в том числе великим тяжелоатлетом Юриком Варданяном, с чемпионом по прыжкам в длину Робертом Эмияном, с которым мы как-то в Лужниках на футболе встретили артиста Армена Джигарханяна.
 - Спортом интересуешься? Монахам не противопоказано?
 - Был в Питере, посмотрел чемпионат Европы по футболу, поболел за наших. Был такой грех.
 - Неужели всё-таки грех?
 - Монаху, конечно, не стоит увлекаться – азарт.
 - В кельях не бывает телевизоров?
 - Да нет, конечно! – расхохотался о. Григорий. – Хороши бы были мы, ушедшие от мира, и здесь сидящие по кельям перед телевизорами, да ещё потягивающие пивко!
 - И сами не играете в футбол?
 - А как? Вот здесь, на лужайке в монастыре в рясах мяч гонять? Или козла забивать в домино?
 - Например, владыка Симон, архиепископ Брюссельский и Голландский, сам ленинградец, но служит уже четверть века в Европе, болеет за «Зенит», да так яростно, крича, свистя с трибуны, размахивая фирменным шарфом, что однажды во Франции на стадионе его даже поколотили.
 - Ну, может быть, владыке и позволено – он же за Россию болел.
 - Ты, отец Григорий, прекрасно поёшь, я слышал в храме. Занимался музыкой?
 - У нас тут среди братии иного музыкальных. Я с детства играл на виолончели, окончил музыкальную школу. Говорили, что неплохо играл. Даже сравнивали с Ростроповичем, когда сдавал экзамен. Жалею, что он меня не слышал, лично не был я знаком с этим гениальным музыкантом.
 - А почему не пошёл в консерваторию?
 - Бог привёл в монастырь.
 - Кто твой любимый композитор?
 - Чайковский. Арам Хачатурян. Вивальди очень люблю, у меня и здесь есть его произведения для виолончели.
 - А сама виолончель здесь есть?
 - Пока нет. Есть у меня в келье гитара. Но почти не играю, разве что пою иногда. На клиросе в скиту пел, знаменное пение, а чтобы вторую партию писать, пел и играл на гитаре вторую партию. Гитару мне подарил один известный хоккеист, играл за НХЛ, за сборную России – он здесь на ферме нёс послушание, и, послушав меня, подарил гитару, которую привёз из Америки.
 - Хорошо бы твою фотографию сделать в келье с гитарой.
 - Нет, позировать с гитарой я не буду. Келья – святая святых, а на двор выходить с ней – смешно. Пётр Ильич Чайковский, кстати, был здесь, на Валааме. Когда в отчаяние пришёл от не получавшейся второй части Первой своей симфонии «Зимние грёзы», не рождалась никак генеральная тема, Алексей Апухтин пригласил Чайковского с собой на Валаам: «Едем, Петруша. На Валааме обязательно надо побывать». На Валааме оказались в начале золотой осени. И через две недели клавир второй части симфонии под названием «Угрюмый край, туманный край» был завершён. Рожденная Валаамом музыка и посвящена Валааму. Поэтому питерские теплоходы уже полвека уходят с нашего острова под звуки второй части Первой симфонии. 
   Мы встали из-за стола, поблагодарили за трапезу Бога и трудниц.
 - Когда в ереванском храме мы учились петь, - сказал о. Григорий, не без гордости (не путать с гордыней) показывая мне монастырские сады, огороды, теплицы, - то решили петь как раз валаамским распевом. Это Бог распорядился, я тогда ещё помыслить не мог, что окажусь на Валааме. Просто какая-то добрая русская женщина из Ленинграда ходила в нашу церковь. И однажды привезла нам книгу «Обиход Валаамского монастыря» и к ней кассету с песнопениями. А валаамский распев – разновидность знаменитого распева – очень отличается от других распевов мелодичностью, яркостью, гласом… От киевского, например, отличается. Это как армянский язык в Карабахе отличается от ленинаканского. Валаамский распев ближе всего к знаменному. Суровое монашеское пение, в котором слышится Россия, зима, стужа… Что-то есть от византийского, но византийское легче, солнечнее… И вот, когда я взял в руки кассету с пением братии Валаамского монастыря, раскрыл, а внутри фотография была, посмотрел на эти лица и подумал: «Они же все мне родные!» Так Господь и распорядился – я стал им братом. Слава Богу!
 - Аминь! – отвечал я, вспомнив из «Степи» Чехова: «Грехов только много, да ведь один Бог без греха. Ежели б, скажем, царь спросил: «Что тебе надобно? Чего хочешь?» Да ничего мне не надобно! Всё у меня есть, и всё Слава Богу».
                                                                 5.
   Прогуливаясь белой ночью в окрестностях монастыря, я пытался вспомнить, как Валаам вселился в моё сознание. И вспомнил, что произошло это довольно-таки экстравагантным образом почти уже тридцать лет назад, такой же белой тёплой нежной ночью.
   В конце 70-х годов, будучи ещё студентом МГУ, я много ездил по стране в командировки, писал для журналов и газет в том числе и репортажи о подготовке к Московской Олимпиаде-80. Эта тема привела и в Эстонию, в Таллинн, где готовились к проведению олимпийской парусной регаты. Так подгадали, списавшись заранее, что в те дни в Таллинне находился с туристической группой и мой давний друг из Швеции студент Йенс Рюдстрём. Он познакомил меня с девушкой из их группы, живущей в Стокгольме, предки которой, как мы потом выяснили, были выходцами из дарованной императором Александром I княжеству Финляндскому Выборгской губернии, с Валаамского архипелага, а в годы Второй мировой войны её отец служил в финском гарнизоне на Валааме. Мало того: нынешний boyfriend Леены (так она назвалась), молодой стокгольмский художник также был связан корнями с Россией, даже ещё более глубокими – потомок маршала Делягарди, войска которого когда-то завоёвывали Валаам.
   Леена с детства мечтала попасть на Валаам, но в турагентствах ей отвечали, что для интуристов архипелаг закрыт, потому что со всего «архипелага ГУЛАГ» и вообще Союза ССР туда свезли безруких и безногих инвалидов войны. Взамен ей предлагали поездки в  Москву, по Золотому кольцу, в Санкт-Петербург, в Таллинн и даже в Самарканд. Но мечту свою она не оставляла, собиралась пробовать снова и снова, веря, что жизнь рано или поздно переменится.
   С первого взгляда почувствовав взаимное притяжение, мы с ней гуляли белыми ночами по Таллинну, обнимаясь по-студенчески, целуясь и соображая, где бы продолжить (в Швеции тогда ещё слышалось эхо отгремевшей сексуальной революции). Говорили о политике, искусстве, русской литературе, которую она изучала в Уппсальском университете, о любви, о сексе в  СССР, о всесильном КГБ, о будущем, обо всём – но больше всего о Валааме, воображая себе нечто древнее и вневременное, прозрачное, как белая ночь, безмолвное, величавое… Я проводил её к интуристовскому отелю «Виру», в котором они остановились. Целуясь на прощанье, Леена призналась, что течёт в ней и финская, и шведская, и немецкая, и русская кровь, и она толком не знает, кем себя считать, как не знал темнокожий герой романа Фолкнера «Свет в августе», но хочет принять православную веру и покреститься непременно на Валааме. Мы простились, навсегда, потому что утром отплывал их теплоход,  (выходцы из соцлагеря с представителями  капиталистического мира прощались в ту пору, как правило, на всякий случай навсегда).
   А на рассвете, когда только проснулись птицы, она пришла ко мне в гостиницу ЦК компартии Эстонии (я был командирован из Москвы центральным партийным печатным органом, то есть являлся номенклатурой). Не понимаю, как её пропустил бдительный портье внизу – может быть, дала ему «на лапу» пару долларов или несколько шведских крон, но факт тот, что она точно знала, в каком я проживаю номере, иначе перебудила бы всю гостиницу. Отворив незапертую дверь, Леена тихо вошла, сбросила на ковёр одежду и, скользнув под одеяло, прохладная, упругая, шелковистая, благоухающая французским парфюмом, прижалась, замерла. Переведя дыхание (в котором слышались и отзвуки звона мечей воинственных предков, и ужас перед всесильным КГБ и бог знает ещё что), зашептала мне на ухо, что всегда чувствовала, русская кровь в ней преобладает, а русского у неё ещё не было, а теплоход на Стокгольм отходит через целый час, и она хотела бы вообразить, что мы не в Таллинне, а в лодке близ Валаама посреди глубокого прозрачного Ладожского озера, и будто бы шуршит камыш, начинает плескаться на утренней зорьке рыба, пригревает солнышко и звонят колокола... «Но Валаам – святое место, - возразил я, - а мы с тобой чем занимаемся?» - «Во-первых, - шептала она, - я не верю, что монахи этим никогда не занимаются, у меня был boyfriend из католического монастыря, он этим ещё как занимался, ему вообще ничто человеческое было не чуждо. А во-вторых, я уверена: Бог есть любовь, а высшее проявление любви – это близость между женщиной и мужчиной, так что если по любви, то грехом быть никак не может». – «А у нас по любви?» - усомнился я. «Конечно, ты мне сразу понравился, русский!» Испустив дух, как выражался Казанова, она быстро приняла душ, натянула джинсы, майку, сунула ноги в сабо, чмокнула меня в щёку и была такова.
   Но самое занятное не то, что произошло между нами на летнем рассвете в гостинице ЦК компартии Эстонии, а то, что несколько лет спустя сказал мне сотрудник КГБ СССР в знаменитом здании на площади Дзержинского (Лубянке), которому руководство поручило разобраться с моим заявлением по поводу хронических «невыпусков» меня в капиталистические страны. Среди прочих вопросов сотрудник задал мне такой: «По нашим сведениям, гражданка Швеции, прибывшая в составе туристической группы и двадцать семь минут незаконно находившаяся в вашем гостиничном номере, сообщила, что знакома с вами по Валааму. Когда, при каких обстоятельствах вы там с ней познакомились и вообще как это понимать, если она, насколько известно компетентным органам, никогда прежде границу Союза не пересекала, а Валаам вообще закрыт для посещения иностранцев, тем более из капстран?» Растерявшись, я не нашёлся, что ответить. Чем вызвал с трудом сдерживаемую ярость чекиста. Году в 50-м, не говоря уж 37-м, меня бы расстреляли.
   А ещё через несколько лет, уже в конце 80-х, когда стали пускать, по приглашению Йенса Рюдстрёма я прилетел в Швецию. Тоже в белые ночи. И на второй же день увиделся с Лееной. Она долго весело смеялась, когда я рассказал о вызове на Лубянку, и  вспомнила, что просто наврала о нашем знакомстве на Валааме руководительнице группы, не подозревая, что та напишет донос в КГБ.
   Леена познакомила меня со своим boyfriend’ом, всё тем же художником. Сказала, что сразу по возвращении из Таллинна поведала ему о нашей романтической встрече на рассвете в партийной гостинице (они изначально договорились всё друг другу рассказывать), и он согласился с тем, что если б это случилось и в святом месте, но по любви - то не грех. «Когда вы снимаете одежды свои, словно дети малые, без стыда, - процитировал он некое неканоническое евангелие от некоего Томаса, - когда двое становятся одним, когда мужское и женское сливаются, тогда вы входите в царство Божие». - «Так что могли бы встретиться на Валааме, если б туда пускали иностранцев», - задорно улыбалась Леена.  – «Разные мы с вами», - только и оставалось мне в его мастерской в районе Слюссен с панорамой Стокгольма развести руками, разлить по рюмкам «Столичную» и открыть баночку чёрной икры, привезённую из Москвы.
   Художника звали Макс Микаэль Бук-Делягарди. Это был типичный викинг, как мы себе их представляем: двухметрового роста длинноносый бесцветный, почти альбинос, с прозрачными водянистыми глазами и длинными редкими волосами. Он оказался известным художником, издателем альбомов, участником серьёзных выставок – и просто замечательным парнем, мы выпили с ним литр. Он показывал свою графику – линогравюры, офорты, рисунки пером, углём, которыми одно из крупнейших скандинавских издательств взялось иллюстрировать большую историческую книгу о героических шведских военных походах XIII-XVIII веков, в том числе и по берегам Финского залива, Невы, северной Ладоги, где и расположен Валаамский архипелаг. «Это всё были дикие безлюдные места! – уверял меня потомок викингов, подставляя стакан. – Даже более дикие, чем Сибирь, когда её осваивал, а по-нашему захватывал огнём и мечом разбойник Ермак, не менее жестокий и кровожадный, чем, например, испанские конкистадоры в Латинской Америке. Давай выпьем, сколь! Не веришь? Я докажу, что и Биргер, и мой прапрапрапрапра… и так далее маршал Якоб Делягарди просто выполняли свой долг перед родиной и королём!
   И Макс пытался доказывать, доставая с полок и с антресолей старые гравюры, карты, древние пыльные фолианты на каком-то древнешведском языке… Я честно пытался взглянуть на историю северо-западной Руси глазами шведов (для чего даже заливая свои). Но получалось не очень – к концу вечера мы разругались (когда кончилась «Столичная», а в шведской столице ночью добавки взять было негде), и я ушёл бродить белой ночью по Стокгольму.
   Утром, конечно, мы с Максом помирились – он позвонил, как это принято у шведов, и поблагодарил за прекрасно проведённый вечер. Я тоже поблагодарил – за гостеприимство. Но факты остаются фактами, как их ни трактуй и разукрашивай (хотя, опять-таки, не исключено, что подаются и трактуются они в русских источниках с нашей точки зрения – всё на свете субъективно, полная объективность дана лишь Господу Богу, да и то при условии, что Он един).
   И давайте всё-таки совершим экскурс в историю Валаама – в ней много интересного и поучительного для нас, живущих в XXI веке.
   Ярл Биргер аф Бьельбо из рода Фолькунгов вырос на кровавых междоусобных войнах Швеции. С юношества он грезил королевской короной и настырно, не щадя живота ни  своего, ни чужого, ни даже ближайших родственников, из коих многих отравил и зарезал, пробивался к воплощению мечты. Но в середине XIII века европейские монархи могли получить корону только из рук главы Святейшего престола. Папа Римский к Биргеру, уже пролившему реки крови, в том числе и христианской, относился прохладно. Необходимо было сделать первосвященнику такой подарок, чтобы устоять тот не смог – поистине королевский. И герцог Биргер, поразмыслив, повоевав, решил завоевать для Папы Новгородскую Республику, загадочную и сказочно богатую, с «самыми прекрасными на земле невинными девами».
   Но тут необходимо (дабы понять исторический путь России) сделать отступление и вдуматься, что за люди были первосвященники той лихой поры и что вообще собой представляла тогда Римская Церковь.  
   Например, Папа Римский Иннокентий III больше всего на свете любил золото и драгоценные камни. Он заказал себе тиару, сделанную из белых петушиных перьев и изукрашенную самоцветами, а венчал тиару самый большой в мире сапфир. Папа настаивал на том, чтобы все целовали ему ноги. Он имел семьдесят наложниц, состав коих постоянно обновлялся. И он «желал властвовать над миром». В мае 1204 года, во время четвёртого крестового похода Папа наблюдал за разграблением Константинополя: собор святой Софии был осквернён, разграблен, монахини изнасилованы и «отданы войску на потеху». Иннокентий III собрал IV Латеранский собор, который в очередной раз попытался запретить духовенству брак. «Отнимите у священника законный брак и безупречную супружескую постель, - говорил на соборе епископ Бернар из Клэрво, - и он заменит жён любовницами, инцестом, гомосексуализмом и самыми непотребными делами». Проблема была в том, что женатые священники имели раздельные обязательства, то есть «сохраняли лояльность как семьям, так и Церкви». А одинокие – будь они прелюбодеями, гомосексуалистами, педофилами, даже скотоложцами – служили одной лишь только Церкви. Папа Анаклет насиловал монахинь, спал со своей родной сестрой и содержал проституток. Григорий IX (1227-1241), тот самый, от которого ждал королевской короны швед Ярл Биргер аф Бьельбо, выпустил две папские буллы против секты, зародившейся в городке Стединге на севере Германии. Посвящаемые в секту должны были целовать всех присутствующих в ягодицы и в губы, засовывая язык в задний проход и в рот партнёра, затем целовать труп, кота под хвост, а потом «каждый мужчина брал ближайшую к нему женщину и совершал с ней половой акт». Григорий обвинил стедингеров в почитании сатаны, но влияние секты при нём распространилось по всей Европе, в том числе членами секты были и высшие иерархи Церкви. Именно Григорий IX основал в 1231 году инквизицию. Наблюдая за насилием и пытками  женщин, обвинённых в колдовстве, он высказал мысль, что к спасению можно прийти только через боль. Среди самых известных почитателей священника правой руки и главного палача Папы – священника Конрада, была Елизавета, вдова маркграфа Тюрингии. Ей исполнилось всего восемнадцать, когда она, бросив троих детей, последовала за Конрадом, чтобы сделаться «более духовной». Конрад в присутствии Григория приказывал ей раздеваться донага и избивал до крови. «Если я так боюсь мужчину, - восклицала она, - то каким же должен быть Бог?» Папа Григорий несколько раз собственноручно сжигал женщин, под изуверскими пытками признавшихся, что они совокуплялись с дьяволом.  
 …Итак, шведский герцог Биргер продумал всё до мелочей. Владимиро-Суздальская Русь была истерзана и обескровлена татаро-монгольскими ордами. Колоссальные тьмы брата Батыя Гуюк-Хана стояли под Киевом, так что двадцатилетнему безвестному  новгородскому князю Александру Ярославичу с его ничтожно малой дружиной подмоги ждать было неоткуда. До зубов вооружённая, обеспеченная папской буллой, грозившей анафемой всякому, кто поднимет меч против крестоносного воинства, биргеровская армада из 50 галер двинулась на восток. Войдя в Неву, сходу смяли новгородскую морскую стражу, прошли вверх по течению двадцать миль и в устье реки Ижоры, в месте её впадения в Неву, стали лагерем. Весь край Биргер объявил своим, а в Новгород был послан гонец с вызовом юному князю: «А ще можешь противиться…»
   В ответ Александр вызвал шведа на поединок, но тот вызова не принял. Биргер был уверен в своей победе. И даже и не подозревал о том, что «не в силе Бог, а в правде», - как сказал Александр Ярославич. На рассвете 15 июля 1240 года князь вывел свою дружину на ратное поле. «И бысть сеча велика». Александр, прозванный за ту великую победу Невским, а позже причисленный к лику святых, разгромил шведов наголову (и стал, как в 2008 году показал опрос десятков миллионов телезрителей России, величайшим нашим национальным героем всех времён и народов – именем «Россия»).
   Но несколько лет спустя, собрав огромное мощное войско, уже не помышляя о битве с Александром, ярл двинулся на беззащитные угорские племена. К 1249 году вся территория Финляндии была покорена. Мечом и огнём насаждал католичество Биргер руководимый уже новым Папой, Иннокентием IV (посещавшим личный гарем римского императора Фридриха II, который охранялся чёрными евнухами). На многие века Финляндия стала бесправным вассалом шведской короны. И распря за обладание древнейшим торговым путём «из варяг в греки» между славянами и скандинавами тоже ещё продолжалась столетия.
   Валаамский монастырь оказался на новгородском пограничье и стал форпостом православия. И это не давало шведам покоя – многажды монастырь разоряли до основания, сжигали его, деревянный, дотла, грабили, пытали и убивали братию. На вопрос, почему пограничный монастырь не стал крепостью, как, например, Соловецкий или Троице-Сергиева лавра, ответ один: испокон века исполняли иноки святую заповедь Господа и отцов-основателей обители Сергия и преемника его Германа: «не убий». Молились, усиливали молитвы. Если удавалось схорониться в лесах, в дальних скитах, уьеречь святыни, то возвращались на пепелище, служили панихиды. И вновь, как сто и триста лет назад звенели топоры, возводилась обитель заново. Но всё повторялось. В конце XVI века во время затяжной Ливонской войны монастырь полностью разорялся каждые 10-15 лет, а то и чаще.
   Но справедливости ради стоит отметить, что Бог помогал и не одни лишь беды и горести преследовали валаамских насельников. Было и процветание. Особенно во времена правления чрезвычайно набожных Рюриковичей – Василия III, Иоанна Грозного, Феодора Иоанновича, Бориса Годунова, даровавшего монастырю дивный колокол работы московских мастеров.
   Монастырь владел сотнями обжами пахотной земли, лесными угодьями, покосами, почти 600-ми крестьянскими дворами в северном Приладожье, рыбными ловлями, соляными варницами, приносившими в те времена огромный доход. Так что казна у иноков была не скудной. И церковной утвари, золотой и серебряной, с драгоценными украшениями было в достатке. Имелась богатейшая библиотека. До сих пор в православном музее финского городка Куопио хранится бесценный экспонат – подвенечная парча, вытканная руками любимой тётушки царя Иоанна Васильевича княжны Ефросиньи Старицкой и дарованная монастырю самим Иоанном Грозным (остаётся загадкой, зачем подвенечная парча монахам).
   В разгар смутного времени, когда династия Рюриковичей иссякла и претендовал на царство то один самозванец, то другой, в Стокгольме на трон взошёл новый король Густав Адольф. Он и решил нанести сокрушительный удар по измученной заговорами и бунтами России. Якобу Делягарди, командующему шведскими наёмниками в Московии (до этого шведы за очень хорошую плату золотом состояли на службе у русского царя) направляется секретный приказ, по которому шведы поворачивают своё оружие против русских: осаждаются Псков, Орешек, Корела, Изборск. В Новгород шведы вошли как союзники, через открытые ворота, и ночью вырезали почти всё население. Маленький Орешек взяли, когда в крепости не осталось в живых ни одного человека.
   Берега Невы, северной Ладоги, Финского залива стали землями шведского королевства. Православное население уничтожалось или выдавливалось. Валаамский монастырь в 1611 году сравняли с землёй. Не пощадили воины Делягарди и братию – самому отцу игумену Макарию «милосердно» отрубили голову, а большинство монахов заживо сожгли в храме.
   Митрополит Санкт-Петербургский и Новгородский Гавриил писал Валаамскому игумену Назарию в XVIII веке: «Не раз меч шведов посекал главы святых отшельников и пламень войны испепелял мирные их кущи, святильник монашества едва мерцал. Страшный 1611-й год, казалось, кровью угасил его навсегда. Но прошло сто лет, и мощным манием Великого Петра он вновь возжжён на святых горах».
   Зимой 1705 года по приказу Петра I отряд рейтар под командованием генерала Апухтина отважным рейдом по льдам Ладоги очищает Приладожье от шведских оккупантов. А ещё через двенадцать лет восстаёт из пепла Валаамский монастырь. Предание гласит, что архимандрит Кирилло-Белозерского монастыря отец Иринарх направил Петру прошение, в котором извещал государя о былом величии и значении для России Валаамского Спасо-Преображенского монастыря и просил вспомоществования в его возрождении. Высочайший указ последовал. Досматривал за целевым расходованием государственных денег и вообще становлением обители сам Меншиков. Но при Екатерине Великой, когда все монастыри были поделены на ранги и лавры, Валаамский монастырь за штатом. Накатывалась нищета. «Мера сия подействовала на монастырь хуже шведского нашествия», - писал игумен Ефрем в Синод. Император Павел Петрович, придя к власти, сразу отменил почти все матушкины указы. «Восшествие на престол этого монарха, - писали валаамские монахи,- было величайшей радостью для всего православного духовенства». В 1801 году был возведён уже каменный монастырский ансамбль. В целом до наших дней он сохранил черты созданного иеромонахом-строителем Назарием (про которого некогда отписали, дабы не отпускать из Саровской Пустыни, где он строил, что Назарий «отменно глуп и проку от него на Валааме не будет»). Настоятель Назарий памятен не только великолепными каменными монастырскими строениями, но и тем, что ввёл на Валааме строжайший устав Саровской Пустыни, по которому существовал до 1940 года, а затем и после возрождения в 1989-м.
   Когда Григорий Шелехов, один из первопроходцев Русской Америки, основатель Русско-Американской Промышленной Компании, в 1793 году собираясь на Аляску, обратился в Синод с прошением «Об отправлении на Алеутские острова и Аляску православной духовной миссии», выбор Синода пал на Валаамскую обитель. Игумену Назарию было наказано собрать «иноков духовно зрелых и телом крепких». Отец Назарий выбрал иеромонаха Иоасафа, уроженца Кашинского уезда Тверской области – «так как в нём замечены были: нрав светлый и приятный, кротость и твёрдость духа, увлекательный дар слова с силою убеждения и строгая обдуманность в исполнении предприятий». Иоасаф мечтал всю жизнь провести на Валааме, но Бог распорядился иначе, и инок принял на себя апостольский, по сути, подвиг. Вместе с ним отправилось ещё семь валаамских монахов. Добирались до Аляски почти год. Там проповедовали, крестили, строили церкви, основывали школы, приюты, врачевали, просвещали, занимались научными исследованиями… Мученически погиб от рук язычников иеромонах Ювеналий. Убит был и иеродьякон Стефан. И иеромонах Афанасий. Почти все геройски погибли. Но по сей день на острове Еловом на Аляске бережно охраняется местными жителями скит: избушка, часовенка и могила святого преподобного Германа Аляскинского, почившего в бозе в 1837 году после 44-летнего подвижнического служения людям. И сегодня, два века спустя действуют православная семинария имени Германа Аляскинского и православный монастырь его святого имени.
   Сберёг Бог и письма отца Германа игумену Назарию, кои невозможно читать без кома в горле. Вот всего лишь несколько фраз: «Преподобный, пречестнейший государь Батюшка, отец Назарий со всею о Христе братиею о Господе радоватися. Ваших отеческих мне убогому благодеяний не изгладят из моего сердца ни страшныя непроходимые Сибирские места, ни леса тёмные, ни быстрины великих рек не смоют, ниже грозный океан не угасит чувств оных. Я в уме воображаю любимый мной Валаам, на него всегда смотрю через великий океан».
   И сегодня преподобный Герман Аляскинский особо почитается в Валаамском монастыре. В соборной нижней церкви во имя святых преподобных Сергия и Германа хранится частица его святых мощей, не так давно доставленных с Аляски.
   Чтят на Валааме и Авраамия Ростовского – основателя Авраамиевского монастыря в Ростове Великом, и Арсения Коневецкого – основателя Коневецкого монастыря, и Савватия – одного из основателей Соловецкого монастыря, и Александра Свирского – основателя Александро-Свирского монастыря… Все эти иноки имели непосредственное отношение в Валаамской обители.
   Нельзя не вспомнить и о архимандрите Иакинфе, в миру Никите Бичурине. Чуваш по крови, он родился поблизости от Чебоксар в семье священника, после церковно-приходской школы поступил в Казанскую семинарию, где преподаватели сразу обратили внимание на его феноменальную способность к иностранным языкам (быстро и в совершенстве овладел древнегреческим, латынью, старославянским, французским, английским, немецким). В старших классах семинарии его постигает несчастная безответная любовь к жене градоначальника. Отвергнутый, в отчаянии он уходит от мира, постригается в монахи. И вскоре его направляют главой русской православной миссии в Китай. За 14 лет в Поднебесной он создаёт русско-китайский, франко-китайский, немецко-китайский словари, изучает историю, быт, восточные боевые искусства… Но по доносу сослуживцев вызывается в Петербург, предстаёт пред судом Синода и отправляется в ссылку на Валаам – «без права чтения книг». На его могиле стела с надписью по-китайски: «У ши цынь ляо чун гуан ши це» («Труженик ревностный и неудачник, свет проливший на анналы истории», Конфуций).
   И, конечно, необходимо упомянуть игумена Дамаскина (в миру Домианта Кононова, родившегося в бедной крестьянской семье в Старице Тверской губернии). При нём для процветания монастыря было сделано столько, сколько ни при одном другом настоятеле (конечно, способствовали тому и его личные отношения с царской фамилией). Монастырь превратился в маленькое государство – «крестьянское царство». Всё, что требовалось для монашеской жизни, здесь и производилось. Монастырским уставом каждому монаху был вменён в обязанность одиннадцатичасовой рабочий день. Строились, создавались храмы, скиты, гостиницы, странноприимные дома для богомольцев-бедняков, водопроводы (с паровыми машинами), работные дома, конюшни, каретные сараи, кузницы, коровники, зернохранилища, раборазводный и конный заводы, 126 километров дорог, пристани, питомники, оранжереи, в которых выращивались даже арбузы и дыни по 20 фунтов, разбивались яблоневые, сливовые, вишнёвые сады (по сей день приносящие плоды!), во многих российских городах основаны подворья Валаамского монастыря… Надпись на пьедестале памятника чёрного гранита с огромным крестом гласит: «Раб Божий игумен Дамаскин, Валаамского монастыря настоятель, скончался 23 января 1881 года, 86-ти лет от рождения, управлял обителью в сане игумена 42 года, а всего жития его на Валааме 62 года».
   Удостаивалась обитель высочайшего посещения. В 1819 году трое суток молитвенно провёл на острове августейший император Александр I. Прибыл он без свиты и конвоя, но с приключениями: неделю монахи готовились, ждали два дня, а государь приплыл с мужиками «под покровом ночной темноты» никем незамеченный, и, когда збрезжил рассвет, по лестнице поднялся к монастырю. Его увидел схимонах Николай, копавшийся в огороде, и угостил на завтрак репкой прямо с грядки, посетовав на то, что нет ножика, очистить нечем. Император вытер её от земли о свои белоснежные лосины и, сказав: «Я солдат, съем и так», - с удовольствием репку скушал. Вскоре после отбытия государя, на Валаам доставили пожалованный им массивный золотой крест, усыпанный бриллиантами - «для всегдашнего ношения его настоятелями при священнослужениях». По Высочайшему повелению 2 апреля 1822 года Валаамский монастырь был возведён в I класс и ему были дарованы земли и острова, в том числе Путсаари.
   В 1858 году обитель посетил император Александр II с семейством. С утра 28 июня стоял штиль, светило солнце. Пароходы «Александрия» и «Стрельна», шедшие к архипелагу со стороны Олонца, были замечены с колокольни собора издали. На траверзе Святого острова порфироносных богомольцев приветствовал колокольный звон. При входе в монастырский залив зазвенели колокола Никольского скита, затем уже загудели огромные колокола Спасо-Преображенского собора. Более шести тысяч человек стояло по берегам залива, приветствуя императора, над островами неслось громогласное протяжное «ура-а!» Первый молебен был совершён у Знаменской часовни. После литургии и завтрака (для царской фамилии было сделано исключение), семейство посетило Никольский, Всехсвятский скиты, пустыни отца Назария и схимонаха Николая (который угостил царя репой). Потом на Валааме долго вспоминали, как императрица подавала игумену Дамаскину чашку чая, и как император сказал: «Это посещение было моё давнишнее желание, слава Богу, что оно исполнилось». Не обошлось, разумеется, без даров: немалая сумма денег золотом, богатейшая ризница, золотые чётки, украшенные бриллиантами, игумену лично от императрицы.

 …Монах Дорофей (дородный, высокий, красивый, молодой, жил себе поживал в курортном городе Анапа, занимался борьбой и боксом, гулял с девушками, но вдруг услышал глас Божий: «Ступай в монастырь» - и ушёл: учился, служил, не так давно был пострижен на Валааме) посвятил меня в тайны монашеского одеяния:
 - …Монашескому чину усвояется кожаный или усменный пояс, которым, как сделанным из мёртвой кожи, препоясуясь о своих чреслах, монахи являют как умерщвление своей плоти и обновление духа, так и поспешность или готовность свою на всякое благое дело. Симеон Солунский так писал: «Потом он препоясует чресло свое кожаным поясом в умерщвлении тела и обновление  духа, ради целомудрия и чистоты, - и в умерщвлении, сколько есть сил, движений плоти, и укрепление против страстей и мужество в исполнении заповедей… Вместе с поясом он обложил умерщвление плоти и целомудрие в себе, так как припоясался по чреслам, дабы быть мертвым для пожелания и мужественным в добродетели»…
   Мы стояли посреди монастырского двора. Нас обтекали группы паломников и паломниц, туристов и туристок, в том числе весьма привлекательных, хорошеньких, весёлых, сразу обращавших на видного моего собеседника внимание и пытавшихся строить ему глазки. Монах Дорофей не смотрел по сторонам, но продолжал:
 - Подобное сему о монашеском кожаном поясе говорит авва Дорофей в первом поучении. А головное одеяние монахов есть двоякое: одно нижнее, а другое верхнее; первое есть камилавка, а второе – шлем, то есть клобук. А мантия знаменует собой ангельское служение или жительство, «есть одежда совершительная, - объясняет авва Дорофей, - и объемлет, и выражает всепокрывающую силу Божию, а также строгость, благоговение и смирение монашеской жизни, и что у монаха ни руки, ни другие члены не живут и не свободны для мирской деятельности, но все мертвы: свободна у него только голова, устремлённая к Богу, глава всечестная, мудрствующая, божественная, но и та покрыта кукулем ради смиренномудрия и не имеет открытыми находящихся в ней чувствилищ»…
 - Благословите, батюшка, - обратились к нему две туристки, судя по игривости глаз, по угадывающемуся под выданными им на входе платками одеянию, по всему облику - питерские блудницы (коих нередко можно видеть на Валааме).
   Отец Дорофей, не глядя на них, объяснив, как надо сложить руки – правую на левую ковшиком, – и поцеловать его руку, - благословил обеих.
 - …Аналав (от греческого «воспринимать»), - продолжал о. Дорофей, - или нарамник, тоже из кожи животного, опускаясь сверху от шеи на шнурках и разделяясь на стороны, обнимает мышцы под руками и, располагаясь крестообразно на груди, шнурками же обвивает и стягивает одежду, и есть знак веры во Христа, знак умерщвления мирских привязанностей…

 …С о. Порфением поехали в Смоленский скит. О. Савватий, начальник скита, бывший в миру московским фотографом Сергеем Севастьяновым, довольно известным, принимавшим участие в международных фотовыставках, но в начале лихих 90-х удалившийся в монахи, порасспросив меня о том, о сём, услышав имена общих знакомых из мира фотожурналистики, - интервью давать отказался.
 - …А каков вообще контингент, отец Порфений? – на обратном пути спрашивал я, пытаясь справиться с неприятным «послевкусием» общения с бывшим коллегой (взгляд его показался не иноческим, обида, ревность и озлобленность в нём промелькнули). – Кто идёт в монахи – разуверившиеся, несостоявшиеся, неудачники, не выдержавшие – или всё-таки?..
 - В основном – или всё-таки, - отвечал о. Порфений. – Меня, например, нельзя назвать неудачником – в театре были главные роли, в ГИТИСе преподавал, в телевизионных сериалах снимался… И отца Савватия тоже – у него изумительные фотоработы, да и сейчас он так Валаам снимает!.. А в монастыре разные есть люди – например, бывшие офицеры КГБ и МВД, да кто угодно! Есть и такой, который, например, приговоры приводил в исполнение, это ещё до моратория.
 - Расстреливал?!. В вашем монастыре монашествует? Вот бы с кем потолковать!
 - В одном из русских монастырей, скажем так, - уклончиво отвечал о. Порфений. - Просто монахи не любят, когда лезут в их прошлую жизнь, которую они оставили. Когда к ним в душу лезут, прощу говоря.
 - Но мне кажется, сегодня Церковь должна говорить.
 - Монашество, иночество – статья особая, - отвечал о. Порфений.      

 …Ночью, после заката солнца я вышел на пристань. В кафе на дебаркадере не шумно, словно дети в школе, в которой у директора слова не расходятся с делом, гуляли местные мужики, изредка и очень приглушённо матерясь, и дамы, едва слышно хихикая и подвизгивая. Я присел на бревно, и, любуясь пастельными закатными разводами на небесах, стал что-то записывать в блокнот.
 - Прошу прощения, - обратился ко мне средних лет худощавый мужичонка с виноватым видом (виноватым в нём казалось всё, от нетрезвого, но пытливого взгляда до осанки и даже чуть согнутых коленей и ступней носками внутрь). – Прошу прощения, - повторил он, улыбаясь виновато-вкрадчиво, - если помешал. Пишите? Вы не писатель?
 - Что, похож? Да нет, конечно… А вы - местный?
 - Я трудник. Был. Благочинный благополучно вытурил, - улыбался, пригибаясь, он.
 - Трудник? И над чем трудились?
 - Божию Матерь делал.
 - Делал?
 - Вы на пиво не дадите? Прям всего колотит.
   Я дал ему на пиво, он отошёл к ларьку, купил бутылку, сделал несколько глотков, вернулся уже менее виноватым.
 - Ох, спасибо вам. Но я не бомж какой, вы не подумайте.
 - Я и не думаю. Так как же Божию Матерь-то делал?
 - Реставратор я. Икон. Анатолием зовут. Из Питера. В монастыре у нас два года ждал благословения сюда, на Валаам поехать. Вот те крест – ни капли почти в рот не брал. А как приехал, тут такая благодать, до слёз прям! – десять дней и продержался только вместо трёх месяцев.
 - А что ж так?
 - Говорю же: благодать! Просыпаюсь утром, солнышко над озером, купола, колокола звонят, и днём, когда не работаю, всё гляжу, гляжу, и на закате, тут закаты сумасшедшие, а ночью, когда звёзды, так вообще!.. Одно слово - благодать!
 - В Питере ждут?
 - В Питере ничего у меня не осталось – жена с дочкой выгнали… Вот. Про жизнь свою просранную думаю здесь, думаю, ничего с собой поделать не могу и, знамо дело…
 - А где ж берёшь? Ведь в магазине ничего креплёного не продают.
 - Да я без водки. Благодатью пьян. А может, Святым Духом – говорят, бывает.
 - Редко, но бывает, - согласился я с трудником.
 - Уплываю завтра первым «Метеором», – сказал он обречённо, будто речь шла о последнем пароходе из Крыма в 1920-м. – Благочинный так и сказал: вот тебе, говорит, Бог, а вот, говорит, порог. Но я на благочинного зла не держу. Он прав. Да разве может такой, как я, к Божией Матери прикасаться?.. – неудалый трудник Анатолий затрясся, улыбаясь, в безмолвном плаче.
                                                                 6.
   К самому отдалённому от монастыря – на десять с половиной километров - Ильинскому скиту мы лихо подлетели на катере, подаренном обители президентом В.В. Путиным. На острове шла стройка: стучали топоры и молотки, звенели пилы, слышались деловитые голоса трудников-строителей. От причала мы направились по тропинке через сосновый бор вглубь острова и вскоре вышли к большому терему, показавшемуся декорациями для съёмок картины по какой-то русской народной сказке. Но это был скит. Мы обошли вокруг, поднялись на колокольню, с благословения начальника позвонили в колокола, звон которых неспешно, как чайки и ещё какие-то большие белые птицы, разнёсся над островом, над янтарными раскидистыми соснами и островерхими тёмными елями. 
 - Если есть благословение владыки, я согласен, - просто, без экивоков, ставших для меня уже привычными в монашеской среде, и прелюдий отозвался на мою просьбу об интервью иеромонах игумен Софроний. – Какими судьбами оказался здесь, в Ильинском скиту? Промыслом Божьим. На Валааме я четвёртый год. В монашестве с 1993 года. Начиналось моё монашество на Сахалине – так вышло, что Господь меня там использовал как миссионера: пришлось открывать, организовывать приходы, крестить население, в том числе деклассированное, а проще говоря, бичей – бывших интеллигентных человеком. Их после крушения Союза было много. Да и нынче.
 - А как сам пришёл к Богу, отец Софроний?
 - Искал смысл жизни. Обрёл православие и поиски оставил.
 - Коротко и ясно. Откуда родом?
 - Родился я в 1960 году в Сибири, на маленькой железнодорожной станции в Хакассии, в Саянах  на юге Красноярского края. Был поздним ребёнком, то есть родился как бы через поколение: папе было 47, маме 42. Он работал машинистом, она – медсестрой. Потом они переехали на Кубань, в Кропоткин. Там я рос. Закончил школу.
 - И всё время искал смысл жизни?
 - Как только пришёл в осознанный возраст, - отвечал иеромонах, сухощавый, с измождено-восковым цветом лица и зубами, будто слегка тронутыми, но пощажёнными цингой. - Ну, может быть, класса с третьего начал задумываться: для чего человек живёт?
 - А был ли какой-либо конкретный, решающий толчок, позыв, озарение, «явление отроку»? Может быть, книга открыла глаза, музыка, картина, встреча с неординарным человеком?
 - И то, и другое, и третье было. Конечно, книга: православие я обрёл, познакомившись с Библией, с Евангелием. Но всё складывалось по кирпичику.
 - В юности чем-нибудь увлекался?
 - Строить любил. Плавать любил. Гимнастику. Бокс и вообще драться. Класса с девятого увлёкся бальными танцами.
 - В армии не служил?
 - В первый год, когда не поступил в институт, папа с мамой, уже пожилые, ходили в военкомат, и мне как единственному кормильцу дали отсрочку на год. Этот год я проработал на заводе. Потом поступил в медицинский институт, а в них военные кафедры, поэтому я уже не служил. Закончил лечебный факультет по специальности «хирургия». Работал по распределению хирургом в Красноярском крае, где иногда утром приходилось делать операции в одном месте, днём – километров за триста севернее, а к вечеру – чуть ли не пятьсот на восток. Порой сутками вылезал из вертолёта или гусеничного вездехода только для того, чтобы вырезать аппендицит, вправить вывих, наложить на перелом шину, сделать операцию на голове, на лёгких или ампутировать расплющенную по пьянке гусеницей трактора конечность. Или, например, принять роды – хирургу приходилось бывать и акушером-гинекологом, и эпидемиологом и… кем угодно. Потом три года я работал на Сахалине. К этому времени мои духовные поиски привели меня к вере: я крестился.
 - «Ну что тебе сказать про Сахалин?» - был в советские времена такой эстрадный шлягер.
 - «…на острове нормальная погода» - хорошо его помню.
 - Как там было, на Сахалине, молодому коллеге Антона Павловича Чехова?
 - По-разному.
 - Больных часто терял – во фронтовых почти условиях?
 - Условия на Сахалине в 90-х были иногда похуже фронтовых. То есть вообще ничего не было. Терял больных. У каждого врача есть своё кладбище. У хирурга, у анестезиолога это кладбище больше, чем у других. Потому что мы работаем с пограничными состояниями. Тем более что там, где мне приходилось работать, в маленьких больничках, хирургия в основном не плановая, как я уже сказал - экстренная. Всякое бывало. И вот, проработав восемь лет, я подал заявление об уходе и ушёл. Стал помогать, пономарить при приходе святой Блаженной Ксении. Небольшой был такой домик. Церковь тогда только поднималась с колен, желание было у людей большое. Переоборудовали обычный деревенский дом в храм. Там началась моя церковная жизнь – после того, как я покрестился в Абакане.
 - «Облака плывут в Абакан», как пел Александр Галич. Я прошу прощения, что-то меня здесь на советский песенный репертуар потянуло.
 - Да, там много лагерей. Сотни тысяч людей полегло.
 - Но не беспричинно же бросил медицину?
 - Поработав, пожив, достигнув возраста Иисуса Христа, я стал понимать, что люди болеют не просто так. Есть тому причины. И причины чаще всего духовные. Чтобы не болеть, нужно просто изменить свою жизнь в духовном плане. Перестать грешить, злоупотреблять пищей, питием, трудиться в поте лица, двигаться… В общем, вести здоровый образ жизни.
 - Мог бы, отец Софроний, и колонку монаха, например, вести в каком-нибудь модном глянцевом журнале о мужском здоровье: убедительно было бы и беспримерно.
 - Мне приходилось сталкиваться с тем, что люди приходят с полностью потребительским отношением, ничего в жизни своей менять не желая. Чтобы продолжать пить, есть, ни в чём себе не отказывая даже в пост, курить, распутничать и всё прочее. Но чтобы не болело ничего. А надо бы себя ограничивать… Но эти мои умозаключения, конечно, не главное. Промысел Божий устроил всё. Мне поначалу просто нравилось бывать, работать в храме. Я не думал о том, чтобы стать священником. А так как к тому времени я жил уже один, без семьи, то потребности у меня были минимальные: вода и немного хлеба насущного.
 - А была семья?
 - Жена Марина, сын Антон, сейчас уже взрослый, недавно подарил мне внука Даниила.
 - Долго вместе с Мариной прожили?
 - Два года.
 - Не сошлись характерами?
 - Не сошлись. Сейчас у нас отношения дружеские. Сюда приезжала с сыном.
 - Но вернёмся на Сахалин. Как складывалась у вчерашнего хирурга жизнь при церкви?
 - Меня рукоположили в то время, когда Церковь очень нуждалась в священниках. Я объездил весь Сахалин, Курилы. Организовывал приходы, в частности, на Кунашире, Шикотане, да повсюду, где никогда в помине ничего не было.
 - Как полагаешь, имеют основания претензии японцев на «северные территории», как они их называют?
 - Полагаю, что основания, может быть, и имеют. Но это исконно русские острова (о священниках там – но не повторяться…). Миссионерствовал я, миссионерствовал. И в какой-то момент просто устал. Захотелось осуществить, наконец, заветную свою мечту: уйти в монахи. Первым моим монастырём стал монастырь в Корсакове на Сахалине, в приходе, который я возглавлял.
 - Большой там монастырь? Я бывал, не видел.
 - Просто собралась братия, кто-то не имел возможности жить в миру, кто-то по другим каким причинам – человек 7-8, епископ решил на этой основе организовать монастырь, Священный Синод утвердил, и мы стали монастырём, я – настоятелем. Но вышло так, что недолго им пробыл, сместили.
 - Происки? Интриги?
 - Как обычно и всюду. Хотел я отправиться на Афон. Но так как знаний жизни и обстоятельств у меня не было, то попытался это сделать через московское подворье Афонского монастыря. Приехал туда, получив на это своё действие благословение отца Кирилла Павлова… Но, живя там, на подворье, я понял, что никогда никуда я оттуда не попаду. Что меня опять используют.
 - Да что ж такое?!
 - Невозможно. Потому что невозможно никогда.
 - В логике не откажешь.
 - С подворья никого не отправляют на Афон. По двум причинам. Первая: противится этому константинопольский, так называемый вселенский патриарх, греки сами просто не хотят, чтобы русские туда попадали.
 - Правда? А меня в Греции, особенно на островах, на Родосе, на Крите сложилось впечатление, что нас там искренне любят.
 - И тем не менее. А вторая: им на подворье просто нужны служащие иеромонахи.
 - И они таким образом завлекают – заграницей?
 - Так или иначе, но разобравшись, я оттуда ушёл. Обратно на Сахалин. А на Сахалине уже появился другой епископ, Даниил, он объяснил, что не получилось у меня ничего потому, что я не послушался моего духовника. А духовник мой был уже к тому времени тоже епископом. Ионафан его имя. И я отправился к себе на родину, в Абакан.
 - Ничего себе концы!
 - И два года ещё миссионерствовал в Абакане. Но там окончательно понял, что больше той жизнью жить не могу: хочу быть монахом. Уговорил, упросил, утребовал духовника – и уехал. На Валаам.
 - Без благословения?
 - Лишь с благословением Божьим.
 - И каково было первое ощущение?
 - Что это моё. Что наконец-то я приехал домой. Приплыл я пятого ноября 2004 года, Казанская Божия матерь праздновалась. Дождик моросил. Первым, кого я встретил, был Давид, наш благочинный. Он спросил, кто я, откуда, надолго ли. Я отвечал, что если благословят – насовсем. А в то время несколько монахов ушли, образовались вакансии. Вот и всё.
 - А на этом благодатном острове как оказался, в ските пророка Илии?
 - Владыка благословил. Дело в том, что храм должен приносить бескровную жертву, то есть литургию, а скитоначальник здесь – дьякон, сам не служит, лишь сослужит, ему нужен священник. Ну, и вообще братии здесь мало.
 - А если не общими, а своими словами – что для тебя архипелаг Валаам?
 - Земля святая. Святая, потому что здесь уже тысячи лет идёт молитва. По древним славянским преданиям, это земля ариев – но если брать не две, а двадцать тысяч лет назад. А две тысячи лет – непрерывная молитва. Всё здесь намолено. Как Афон – тоже был с давних времён богоизбранным местом, там приносили жертвы Богу, правда, потом стали приносить языческим богам, - но когда Матерь Божия посетила полуостров, они вернулись к Единому Богу.
 - Паломничал, отец Софроний?
 - В Грецию на Афон я так и не попал. Побывал в Новом Афоне, в Великом Новгороде, Пскове, Киеве, в Оптиной пустыни… Но ещё раз хочу скзать, что здесь, на Лембосе, как называли этот остров чухонцы, на Валааме чувствую себя дома. Кстати, Валаам упоминается в Священном писании – тот пророк, который должен был изречь проклятие на Израиль, но изрёк благословение, помнишь? Но это, по всей видимости, просто совпадение звуков.
 - Мы тут с паломником отцом Борисом беседовали, он с Северного Кавказа, через который, как известно, течёт такая бурная и полноводная «река» исламизации… А ты как полагаешь, что сейчас больше всего угрожает православию?
 - Самая большая опасность для православия в России – в превращении в народную религию.
 - Ты имеешь в виду профанацию, батюшка?
 - Если по аналогии с эстрадой – стать попсой, Филиппом Киркоровым или Николаем Басковым. Утратить глубину, сохранив лишь внешние атрибуты, обрядовость. Ведь когда в 90-е годы наша Церковь стала возрождаться, цеплялись прежде и больше всего за внешние атрибуты: возводить, расписывать храмы, позолачивать купола, учиться петь псалмы, читать молитвы… А внутреннего делания пока нет. Если на этом внешнем сиянии остановиться, прежде всего ценить это и стремиться к этому, а не углубляться, не становиться духовными…
 - Не общие ли это слова? Не демагогия ли, которая, на мой взгляд, тоже угрожает?
 - А как расшифровать? – едва заметно, но раздражился о. Софроний. – Апостол Павел говорит, что плотского плотской может понять, душевный может понять и плотского, и душевного, духовный может понять всех, но самого духовного никто понять не может, кроме такого же, как он. Поэтому говорить о духовным вещах с…
 - Ты на меня, плотского, намекаешь?
 - Говорить о духовных вещах как бы бесполезно. Чтобы их понять, надо подняться до того уровня. А в христианском плане подняться – это значит, наоборот опуститься, стать смиренным, считать себя хуже всех.
 - Но там ведь и растопчут! Сделать ничего хорошего не сможешь – если хуже всех.
 - Вот я и говорю: слова всё это. А надо чувствовать.
 - Вот передали в новостях, что в Грозном в рекордные сроки построили крупнейшую в Европе мечеть – имени Кадырова. По всей территории бывшей Югославии мечети строят, в Германии, Швеции… Всё-таки, как мыслишь, стремительно развивающийся и расширяющийся ислам православию не угрожает?
 - Нет. Они в глубину не идут, живут внешним. Религия плотского человека. Ну, может быть, душевного. Духовности там нет. Поэтому она легко и принимается всем миром.
 - Интересная мысль. И потому, может быть, ещё, что рай мусульманский гораздо прельстительнее рая христианского, православного. Там всякого, даже рядового верующего ждут черноглазые гурии…
 - Помнишь, в Библии первые люди, допотопные, и были наказаны за то, что перестали быть людьми, а стали плотью? Люди должны быть духовными.
 - Вот ты всё верно говоришь, отец Софроний, с тобой не поспоришь. А я заглянул как-то к моему знакомому священнику, притом не рядовому, два креста носящему, в высших эшелонах власти вращающемуся, а он трапезничает: «Заходи, - говорит, - дверь закрывай. Выпьем?» На столе - и шалычок свиной, и икорка, притом чёрная, которой в продаже давно нет… И это в самый разгар Великого поста.
 - Священник должен выполнять заповеди Христовы, - помолчав, сказал о. Софроний, будто меня не слышал. – Должен быть похож на Христа не только когда он в облачении. Он должен быть Христом по жизни: милосердным, добрым, понимающим, смиренным, кротким… Если будет священство, притом не только рядовое, но и высшее духовенство, епископы – простыми, то церковь наша будет… Люди должны быть духовными, - повторил батюшка, упрямо глядя сквозь стёкла очков. - А сейчас – это и есть главная опасность, угрожающая не только православию, но всему человечеству, - уходит духовное, вымещается плотским, добычей денег, пропитания, всеобщим потреблением… При достопамятном социализме какая главная цель общества была, на многих партсъездах повторяемая? «Наиболее полное удовлетворение постоянно растущих потребностей!» Так вот сейчас мы и воплощаем в жизнь решения партийных съездов: у нас появляется возможность есть то и это, одеваться, ездить на чём хочешь, и люди тратят массу энергии, усилий, чтобы удовлетворять свои растущие потребности полнее и полнее… А потребности ведь специально выращиваются, создаются – общество-то потребления. Нам навязываются ценности. Еду как-то в метро в Питере, а там реклама какого-то торгово-развлекательного центра звучит: «Осенняя пора, вещей очарованье!» А смысл России в том, что она не плотская.
 - Помнишь, в «Золотом телёнке», когда Шура Балаганов усомнился, что гири золотые, Паниковский вскричал: «А какие же они, по-вашему?!»
 - Россия – духовная, - был ответ.
 - Как здесь, в скиту проистекает жизнь? В молитвах?
 - В молитвах, в стройке постоянной.
 - Читать доводится? Что греет душу из написанного?
 - Исаак Сирин, подвижник, монах из Сирии XI века. Из современников – Иоанн Кронштадтский, Пётр Серёгин, пюхтигский духовник.
 - А из литературы мирской?
 - Экзюпери. Чехова очень люблю. Благодаря ему, может быть, и оказался, будучи врачом,  на Сахалине. Достоевского.
 - Какую музыку слушаешь?
 - Мне нравится всё. И классика, и романсы… А больше всего тишина. Которую на этом острове и обрёл.
   Прервал интервью о. Порфений: ему сообщили по мобильному телефону, что кому-то из руководства срочно понадобился «президентский» катер, так что надо было возвращаться в монастырь. Проводив, о. Софроний стоял на причале и глядел нам вслед. Одинокий русский монах. Фигура его уменьшалась. А меня, покуда не скрылся из глаз скит пророка Илии, да и по сей день не оставляет чувство, что проговорил я отпущенное мне на беседу с иеромонахом время не о том.
                                                            7.
   Изумительна  по красоте и величию Божественная литургия на Валааме!
   Стоя в Спасо-Преображенском храме на совершении Таинства Евхаристии (благодарения – с греческого), то есть соединения верных со Христом через причащение под видом хлеба и вина Святых Животворящих Тела и Крови Спасителя, поглядывая на просветляющиеся лица молящихся, мужчин на правой стороне храма, женщин – на левой, я вспоминал и осознавал, мне чудилось, как князь Владимир выбирал веру для Руси и почему пал выбор именно на эту, нашу веру: не могло иначе быть.
   Давайте вспомним. В 968 году пришли к князю Владимиру «болгары магометанской веры». Сказали: «Ты князь, мудр, уверуй в закон наш и поклонись Мухаммеду». Сказали, что поих закону нужно «совершать обрезание, не есть свинины, не пить вина». А на этом религиозные ограничения кончались и начинались сплошные радости. «По смерти можно хоть каждый день творить блуд с женами, которых Мухаммед даст каждому магометанину по семьдесят, притом самых красивых и полных, рождённых для безудержного блуда». Потом приходили католики, заповедь которых заключалась «в посте по силе». Потом – хазарские евреи, с порога отвергшие христианскую веру: «Как можно веровать в того, кого мы распяли?» - «Что у вас за закон?» - осведомился Владимир. Раввины отвечали, что необходимо обрезание, отказ от свинины и зайчатины и празднование субботы. «А где земля ваша?» - спросил князь. Иудеи ответили, что она в Иерусалиме. «Точно ли она там?» - усомнился Владимир. И иудеям пришлось признаться, что Бог разгневался на иудеев и рассеял их по разным странам за грехи, «а земля наша отдана христианам…» - «Да если б Бог любил вас и ваш закон, - сказал Владимир, - то не были бы вы рассеяны по чужим землям! Или и нам того же хотите?» Последним пришёл к князю Владимиру греческий богослов. Он заявил, что «ислам оскверняет небо и землю». Ритуальные омовения, непременные у мусульман, их сношения с многочисленными жёнами в гаремах византиец описал с такими подробностями, что Владимир сплюнул и сказал: «Нечисто это дело». И направил своих послов в Царьград. Вернувшись в Киев, послы подробно рассказали князю, княжьей дружине, боярам о приёме в Царьграде, о церковной службе в соборе Святой Софии, патриархе в золотых ризах: «И не знали – на небе мы или на земле мы: ибо нет на земле такого зрелища и красоты такой, и не знаем, как и рассказать об этом».  
 …Литургия оглашенных, готовящихся к принятию Крещения, а также кающихся, за особые проступки не допускаемых до причащения в целях более действенного покаяния, началась возгласом прославления Царства Пресвятой Троицы и великой ектинией. Затем два хора попеременно исполнили (и как!) антифоны и песню «Единородный Сыне…», в которой исповедуется Воплощение Спасителя и совершенное Им Искупление. Во время пения «Блаженств» совершился Малый вход священнослужителей с Евангелием, знаменующий явление Спасителя в мир для проповеди и совершения Искупления рода человеческого. Затем читали отрывки из апостольских Посланий или Деяний, затем из Евангелия, молились о нуждах живых, о прощении грехов и Жизни Вечной усопшим, об оглашенных, просили о просвещении Крещением готовящихся к Таинству.
 - Оглашеннии, изыдите! – после последней ектении диакон пробасил так, что кое-кто послушно направился, чуть не ломанулся к выходу, в их числе и яркая полногрудая брюнетка в тельняшке. Но у дверей им объяснили, что в прежние времена оглашенные действительно покидали храм, а ныне достаточно задуматься над тем, достойны ли они носить звание верных и присутствовать на повторяемой ради них Тайной вечере Спасителя, и должны истово молиться о прощении своих грехов - что оглашенная в тельняшке и принялась с воодушевлением делать. Затем следовала Литургия верных, Великий вход с перенесением Честных Даров с жертвенника на престол для их освящения, и молитва (про себя) словами разбойника, распятого на кресте: «Помяни мя, Господи, егда приидеши во Царствии Твоем», и Бескровная Жертва… И было пение Символа веры, и был Евхаристический канон, во время которого непостижимым образом, таинственно происходит преложение (претворение благодатью Святого Духа) хлеба и вина в Святые Тело и Кровь Спасителя…
   Оглашенная в облегающей тельняшке исповедовалась так долго и так посверкивали стёкла очков принимавшего у неё исповедь насельника, что я вспомнил рассказ настоятеля одного из тверских храмов: «Приезжает ко мне на исповедь из Москвы известная актриса театра и кино, трое, говорит, в жизни было мужчин, а больше не было. Я говорю: вспоминай уж, раз приехала, а то ни исповеди тебе, ни причастия. Ну, дюжина, говорит, была, нечистый путал. Вспоминай, твержу, лучше вспоминай! Попросила запереть её в келье до утра, чтобы лучше вспоминалось. Выходит, только петухи пропели – аж триста сорок шесть насчитала!»
 - …Со страхом Божием и верою приступите! – возгласил диакон.
   Хор пел:
 - Благословен грядый во имя Господне, Бог Господь и явися нам!..
   Повторяли слова молитвы о прощении прегрешений и неосужденном причащении Святых Тайн. Совершали земной поклон.
 - Верую, Господи, - повторяли хором, - и исповедую, яко Ты еси воистину Христос, Сын Бога Живаго Еще верую, яко сие есть самое Пречистое Тело Твое, и сия есть самая Честная Кровь Твоя…
   Сложив крестообразно руки на груди, подходя к Чаше, со страхом, чувством своего недостоинства и смирением, с верой в спасительность Таинства, назвав своё имя, мы принимали в уста Пречистые тайны, целовали край Святой Чаши.
 - Тело Христово приимите, - пел хор. – Источника бессмертного вкусите…
 - Благословен Бог наш, - сказал игумен. – Всегда, ныне и присно и во веки веков. С миром изыдем…
                                      
   В гостинице мне передали, что ночью, возможно, пригласят на пострижение (о чём я просил о. Порфения). Но предупредили, что на фотографирование, тем более со вспышкой благословения не дано. В ожидании я вышел прогуляться, спустился уже по привычке на пристань, надеясь встретить Катерину, чтобы поболтать о том, о сём. Но её не было на пристани, а был Валерий, в меру поддатый. Он похвастал, что день у него сложился как нельзя более удачно, три группы финнов возил вокруг всего архипелага, хорошо заработал. Поинтересовался, как дела у меня. Услышав, что я был в храме на причащении, воскликнул:
 - Вот сколько живу, никак в толк взять не могу: куски тела Христа в виде хлеба едим, кагор, как его кровь, пьём – так мы кто, на самом деле, людоеды что ли? Я у монахов спрашивал – они и слушать меня не хотят, всем своим важным видом показывая, что я мудак последний, если таких вещей не понимаю. Может, ты объяснишь?
   Я стал втолковывать ему про символику, цитировать Евангелие: «Ядущий Мою Плоть и пиющий Мою Кровь имеет жизнь вечную, и Я воскрешу его в последний день», - но понял, что бесполезно.
 - Мне один монах, то ли архимандрит, то ли ещё какая шишка из Питера тоже про символы всякие рассказывал, пока я его вёз на остров в скит. И всю дорогу к фляжке прикладывался – морда во! и красная, как брюква. У меня глаз на них намётанный. Высадил, отплыл на середину протоки и встал на якорь понаблюдать, вроде как рыбку ловлю большую и маленькую. А банька на острове уже топится. Причалил с другой стороны катер – музыка, смех заливистый… И что ты думаешь? Часу не прошло, как голые распаренные бабы с мостков в воду с визгами сигать стали!
 - А не брешешь? – спросил я. – Здесь, на Валааме?
 - Вот тебе крест! – Валерий трижды тщательно осенил себя крестом. – Но я всё равно верю, что они не просто так. Да я бы сам им девиц возил на острова за милую душу -  только чтоб не выселяли с Валаама, я ж тут вырос! Нет, похоже – вып…ят. Зачем им лишние свидетели? А ещё был случай – в том году белой ночью на яхте под парусом такие тёлки приплывали…
 - Может, Валер, оно и так, - сказал я, выслушав его излияния. – Знаешь, что Достоевский Фёдор Михайлович, слыхал, может, писатель такой был…
 - Конечно, в школе проходили.
 - Он сказал, что дьявол вечно бьётся с Богом. А поле битвы – сердце человека.
 - Так сказал? Ну, точно! Я согласен, только так сказать не смог бы, не писатель.
 - И ещё сказал, что в русском человеке величайшая святость уживается с величайшей подлостью. И неизвестно, чего больше.
 - Пошутил я – насчёт тёлок в бане, - помолчав, сказал пристыжено Валерий. – Сам не видел, врать не буду. Но ребята рассказывали, - добавил. – Дёрнем по соточке, у меня есть?
 - Пошёл ты, друг мой, в ж…! – сказал я и ушёл в гостиницу, понимая, что не прав: надо было всё же попытаться объяснить, в чём тайный смысл причащения; но уж больно опостылел мне этот Валерий, такой же, «как сто тысяч других в России».

   С о. Порфением, отключившим свой мобильный телефон и велевшим мне сделать то же (а я и так во дни пребывания на Валааме телефоном не пользовался, это – учитывая бесконечно насылаемые SMS-рекламы – представлялось чуть ли не бесовщиной, более безобидным казалось закурить, например, в храме во время литургии), мы спустились в беспредельный в полумраке, гулкий нижний храм Спасо-Преображенского собора. Во главе с игуменом монастыря, епископом Панкратием монахи собрались ночью для приобщения послушника к монашескому образу – столпились, все в чёрном, сурово-молчаливые, у правой колонны храма, где под спудом почивают мощи преподобных валаамских подвижников Сергия и Германа. Занимались исподволь, еле слышно, будто тоже откуда-то из-под спуда, но всё громче песнопения старого валаамского распева с обращением к святым основателям обители. Распев был не просто сдержан, строг, но едва ли не угрожающ – в нём пока преобладали басы и баритоны. Фотохудожник Виктор Грицюк, побывавший здесь в 90-х, когда разорённая обитель (и вся наша Церковь) только начинала возрождаться, почувствовал, как волны мужских голосов хора проникают куда-то внутрь, в сердце, и вызывают неведомые чувства умиления и мира.  «Мы перестаём ощущать, - рассказывал Виктор, - на земле мы или на небе и кажется – помирилась душа с Творцом. И жизнь будущая становится прямой и осмысленной, а прошлая кажется досадным заблуждением. Слёзы наворачиваются на глаза. Какие-то совсем незнакомые слёзы – радостные и светлые. Так вот она оказывается, где душа! Вот она, тоскует по известной ей свободе, рвётся ввысь, в чистоту и любовь». Хорошо рассказывал фотохудожник. Красиво. Проникновенно. А я поначалу в нижнем храме во время пострижения в монахи умиления и мира в сердце почему-то не почувствовал. Напротив (буду откровенен, иначе эти заметки не имеют никакого смысла). Сомнения и отнюдь не сладостные раздумья меня одолевали. Надо было, может быть, уйти из храма и уехать. Но я остался. Стоял, слушал суровый распев и думал о моём знакомом Валерке, о коренных жителях архипелага, которых скоро не будет. О безногих, безруких калеках – героях Великой войны, обосновавшихся, обжившихся на Валааме, но когда монахи стали возвращаться, окружённых, точно волки красными флажками и, несмотря на их мольбы, вывезенных, вышвырнутых вон отсюда Бог весть уже куда. И о труднике, «делавшем Матерь Божию», выселенном благочинным за то, что «не устоял перед здешней благодатью».
 «Audemars Piguet» о. Порфения показывали полночь.
   Я думал о том, что знаем мы о монастырях, монашестве, а уж тем более архиереях не больше, чем о том, что творится и что решается за нас за кремлёвскими стенами в высших эшелонах власти (и не больше, чем во времена существования Советского Союза с его сугубо однопартийной системой); что остаёмся мы, несмотря ни на что, нацией крайностей, можем или глаза священникам выкалывать, вырезать им на спинах звёзды с крестами и сжигать в храмах заживо – либо лоб расшибать в молитвах, в религиозном экстазе, освобождать вдруг Церковь от налогов и сборов на ввоз в Россию спиртного и сигарет (хотя справедливости ради стоит вспомнить и о том, что денег-то на восстановление из руин монастырей и храмов, возвращённых Церкви, не было – но адекватен ли, допустим ли, простителен ли компромисс сей?), и умиляться успехам некоторых высокопоставленных священнослужителей в непростом деле торговли, например, нефтью или недвижимостью, землями, не говоря уж о современных индульгенциях (да многое там бывало for sale – от души до лучших мест на церковных кладбищах для перебитых в междоусобицах разбойников, кои продаются за деньги или новенькие джипы, и т.д. и т.п.).
   Не уместны, конечно, были мои думы. У мощей появились облачённые в белое послушники. Припадая ниц, стали молить преподобных о благословении и помощи…
 …Стоит пред царскими вратами – «и обнажён от мирских одежд, бос и непокровен, - как говорит Симеон Солунский. – Первое потому, что он отверг всё излишнее и мирское; а второе – потому, что он беден и нищ, как лишённый богатства разбойниками, страшно избитый и израненный, оставленный нагим и лежащий полумёртвым».
 …От мощей до алтаря монахи составили коридор, по которому пополз под печальное пение, через каждые два-три метра ложась ниц, расплющивая нос и губы об пол, постригаемый…
 …У святого Дионисия и у других древних писателей монахи именуются «ферапевтами» или «терапевтами», то есть врачами и служителями. А у других святых отцов – Еприфания, Афанасия, Василия – по многоразличной борьбе их духа с плотью, монахи наименованы постниками. Почему и образ жизни их есть житие постническое, состоящее в постоянном борении с врагами спасения. Некоторые люди проводят свою жизнь, например, на войне или готовясь к войне, иные – в купечестве, другие – в политике, - монах, как подвижник и борец, есть постник, суровостью жизни всего себя посвятивший подвигам изнурения плоти и возведению духа к размышлениям о божественных делах.
 …Постригаемый полз, освещаемый свечами, по бесконечному коридору, образованному десятками монахов, и падал ниц, прижимаясь лицом к земле, и проползал под сратицей, хитоном, символизирующим отказ от всех земных благ. Наконец – казалось, не доползёт, выбьется из сил – он достигает алтаря, где ожидает его игумен…
 «…и приводимый припадает трижды, в честь Троицы, и три раза восстаёт; приблизившись к священным дверям, к алтарю, он припадает пред настоятелем, как пред Отцем небесным, и ласково приемлется им, как сын заблудший, возвратившийся из далёких стран. Потом он припадает к братиям, как старейшему сыну, испрашивая прощение и умоля не гневаться на него за то, что он оскорбил их своей бессловесною жизнью. Затем вместе с ним лн обращается к Отцу небесному».
 …Раскинув руки в стороны, наподобие креста, распластывается послушник…
 …Постригаемый монах произносит три обета к нравственному совершенству: обет девства – послушания и – нищеты. Девство есть великая чистота; послушание братству, чтобы почитать каждого из братий старшим себя; нищета обещает перенесение жестокой и трудной тесноты…
 …Трагично звучат хор – происходит умирание для жизни грешной. Похороны. Игумену подают на серебряном подносе ножницы. Он берёт – и роняет их, как бы давая последний шанс передумать, отказаться от монашеского подвига и воротиться вспять, к привычному  и понятному с рождения, отвечающему инстинктам homo sapiens, вожделенному. Трижды новоначальный подаёт ножницы настоятелю – в честь Святой Троицы и в знамение твёрдости и непреложности своего обета. И уже нет пути назад. Произнося особую молитву, игумен срезает локоны волос с головы будущего монаха и нарекает ему монашеское имя, которое и будет рано или поздно начертано на его надгробии. Братия облачает нового монаха в мантию и клобук…
 «…На голове его постригаются крестообразно волосы, Троицею он посвящается, а знамение креста являет его мертвенность для мирка, и что он знаменуется распятым за нас; через пострижение же и отъятие волос он приносит начаток от своего тела, как жертву, потому что посвящает всего себя Христу и отвергает всё излишнее и мирское».
 …Светало, когда я вышел из нижнего храма на монастырский двор. Бледнели серебряные звёзды, и возносился в небо, высокое и чистое, своими главами храм. И вдруг почувствовал я себя приобщённым к чему-то великому, вечному. Очищенным, обновлённым себя почувствовал, точно живой водой с ног до головы омытым. И едва удержал ком в горле – чтобы не заплакать на глазах у расходящейся по своим кельям братии. И подумалось: а не податься ли в монахи? 
                                                            8.
   Уснуть я уже не смог. Да и жаль было тратить последний день на сон. Сразу после монашеской побудки колотушками в половине пятого я вышел побродить по острову. Озеро, валуны на берегу, напоминавшие о ледниковом периоде, ели, сосны – всё было настолько неподвижным, будто заколдованным, неспособным шелохнуться, что казалось совершенным nature-morte.
   Катерина, торговавшая на причале сувенирами  (не будучи созданной для торговли, она то и дело обсчитывалась, недосчитывалась то матрёшки, то брелока, то открытки с видом Валаама, то флакона со святой водой и вечно ходила разбираться с хозяйкой лотка и товара), положив на видное место листок с сакраментальной надписью «Ушла на базу», пока не было туристов-покупателей прочитала мне целую лекцию о художниках на Валааме.
   В «золотом» для русского искусства XIX веке, во времена правления игумена Дамаскина Валаам стал одним из главных  натурных классов Петербургской Академии Художеств, «пленэров». Здесь напряжённо и чрезвычайно плодотворно трудились художники Пётр Балашов, Михаил Клодт, Иван Шишкин, который сразу же по прибытии (28 июня 1858 года на пароходе «Св. Сергий») отписал отцу в Елабугу: «Живописен Валаам в высшей степени!!!» (Именно так, с тремя восклицательными знаками.)  Вот что примечательно: осенью его живописные работы на тему Валаама совет Академии не оценил должным образом, зато, к изумлению всей Академии, три рисунка пером чёрной тушью на белой бумаге наградил большой серебряной медалью. Шишкин переживал страшно: в нём не признали живописца! (В книге регистрации монастырской гостиницы так и записал: «Иван Шишкин, не классный художник».) Лето 1859 года он вновь провёл на Валааме – и осенью именно за живописную работу «Сосна на острове Валааме» был удостоен высшей награды Академии – золотой медали! («Иван Шишкин, классный художник» - другая его запись.) И дипломная картина – «местность Кукко на Валааме» - была отмечена большой золотой медалью!
   Творили здесь Архип Куинджи (по поводу картины Куинджи «Вид на острове Валааме» Стасов сказал: «Я у этого Куинджи понимаю всё, кроме одного: «Как это делается»), Рерихи, гениальный мальчик Фёдор Васильев, которого привёз на Валаам Шишкин…
   Кстати, записи в валаамской книге регистрации весьма любопытны. Вот такие, например есть: «Их Императорского Величества Лейб-Гвардии гренадёрского полка отставной сержант Ермил Тихонов прибыл на Аплаам замаливать грехи тяжёлого запоя». Или вот ещё: «Петербургский мещанин Авим Петров прибыл на Валаам дать обет не бить жены даже по праздникам». А на третьем ярусе монастырской колокольни реставраторы обнаружили нацарапанную гвоздём на штукатурке надпись: «Купец третьей гильдии Макар Ворошилов дал обет вина не пить один год!»
   Катерина рассказывала, а я грешным делом окидывал оком её 19-летний стан с осиной талией, подчёркиваемой скульптурным бедром, её плечи, её большущие тёмно-карие глаза с многозначными искорками и сатанинский червь сомнения глодал: неужто ни единого раза никто не польстился?
 - Не первый год приезжаешь сюда, Катюш, - всё же решил я уточнить. – Что, никто ни единожды?
 - Из местных – сколько угодно, из монахов – никто.
 - И даже не смотрели в твою сторону?! Ты ж на самом юру торгуешь! Да не поверю!
 - Смотрели, конечно…
 - «А Я говорю вам, что всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействует с нею в сердце своём», - процитировал я Евангелие. – Верно ли говоришь, не смотрели с вожделением?
 - А вы что, священник, чтобы меня исповедовать? – задала она задиристо встречный вопрос.
 - Не священник, - признал я. – Прости, Катюш, просто как-то странно всё – такая тут красавица-торговка юная под самым носом…
 - Я не торговка. И не под носом. А тут ещё Чайковский был, - продолжила она рассказ. – Такая есть запись в книге зимней монастырской гостиницы: «Пётр Чайковский, 21 августа 1866 года». «Едем, Петруша! – уговаривал его Алексей Апухтин. – На Валааме обязательно надо побывать». Чайковский ехать не хотел, ему в ту пору никак не давалась вторая часть Первой симфонии, было не до поездок. Но Апухтин выманил его чуть ли не обманом – и от Валаама ранней солнечной осенью Пётр Ильич пришёл в совершеннейший  восторг, и вскоре клавир второй части симфонии «Угрюмый край, туманный край»,  именно посвящённый Валааму, был завершён. Питерские теплоходы уже почти полвека отходят от острова под звуки второй части Первой симфонии Чайковского. Ладно, я побежала, теплоход пришёл, а у меня опять, кажется, с лотка что-то спёрли.
 - Спасибо тебе, Катерина!
   В самом деле, более музыкального, напоённого, дышащего музыкой острова, чем Валаам, я не знаю. На моих глазах к этому мнению присоединились туристы из Краснодарского края и многочисленная группа из Финляндии, Швеции, Норвегии и Исландии, покупавшая в чуть ли не промышленных объёмах (каждый - по три-четыре, а то полдюжины) диски с записями образцов валаамского распева. (Особенно бойко шла торговля у Катюши, горячие финские парни ей строили глазки и приглашали к себе в солнечную Лапландию.) Притом не только церковных песнопений, но и вполне мирских, в частности, один из последних по времени сборников мужского вокального ансамбля «Валаам». Особенно хороши, глубоки басы. Да и раскатистые баритоны, и разливающиеся тенора заполоняют, захватывают, разверзают и очищают душу.       
                                                             9.
   И наконец, когда уже и не надеялся, меня принял в своей келье игумен Спасо-Преображенского Валаамского монастыря епископ Троицкий Панкратий (Жердев).
  

Image
Настоятель епископ Панкратий
Келья у него просторная, трёхкомнатная, с мягкой кожаной мебелью, с замечательными иконами. Говорил он отменным, изысканным, я бы сказал, в наш век косноязычия, какого-то странного компьютерного, с неким вавилонским акцентом наречия, литературным русским языком. (К слову, нельзя не отметить, что все монахи Валаама, с коими мне довелось беседовать, - должно быть, именно благодаря примеру игумена, пользующегося беспрекословным авторитетом и почитанием, - хорошо говорят, будто вдобавок к Священному писанию, молитвам и прочему, соответствующему чину, изучают и оттачивают долгими зимними вечерами искусство риторики. Нашим парламентариям бы у них поучиться.)
 - Владыка, чем является для вас Валаамская обитель?
 - Семьёй. Домом. Местом служения. Пристанью спасения. Всем.
 - Расскажите о Валааме. Естественно, я много читал – но заманчиво всё-таки услышать очерк монастыря из уст его настоятеля.
 - Когда была основана обитель, точно неизвестно, существуют разные версии. Некоторые говорят о двенадцатом столетии, некоторые о четырнадцатом, а предание церковное говорит, что монастырь был основан даже в десятом веке. Во всяком случае, с глубокой древности на острове Валаам жили монахи. Потому что этот архипелаг достаточно уединенный. Острова, всего их около пятидесяти, были удобны для того, чтобы иноки могли подвизаться в уединении. Именно такое соединение общежительного порядка жизни монашеской, скитской и уединенной, отшельнической было характерно для Валаама всегда. Во все времена три формы монашеской жизни там процветали. Те, кто только приходил в монастырь, шли в общежитие, в киновию, и там постепенно духовно возрастали под руководством опытных старцев, монахов, трудясь на общих послушаниях, ходя на общие богослужения, открывая свои помыслы, часто причащаясь Святых Христовых Таин. Постепенно некоторые из них становились достойными того, чтобы перейти уже на скит. И в скиту, в более уединенной, строгой аскетической обстановке продолжали свой подвиг. Некоторые сподоблялись быть отшельниками, то есть жить уже в совершенном уединении, молясь за весь мир, что и являлось главным деланием, главным занятием старцев. Монастырь не раз постигали испытания, он был полностью разрушаем несколько раз. Потому, собственно, и отсутствуют сведения о преподобных основателях, что все древние рукописи, документы, к сожалению, исчезли в огне пожарищ во время набегов иноплеменных войск. В основном это были шведы, которые неоднократно разоряли обитель. С 1811 по 1917 год Валаамский архипелаг входил в состав Финляндского княжества Российской империи. После революции Валаам оказался на территории Финляндии. В феврале 1940 года, когда подходила к концу советско-финская война, насельники монастыря, опасаясь репрессий, эвакуировались в Финляндию, где ими был основан Ново-Валаамский монастырь, действующий и по сей день. В июне 1944 года, после подписания мирного соглашения СССР с Финляндией, Валаам отошел к СССР. Сначала здесь размещалась школа боцманов и юнг, затем дом инвалидов. Последнее разорение произвели сами русские люди, не извне, а изнутри. Разорение, которое продолжалось более 50 лет.
 - Как вы сами пришли к Богу?
 - Я уже не помню. В детстве.
 - Когда постриг приняли?
 - В 1987 году в Троице-Сергиевой лавре.
 - Сомнений не было? Ведь на всю жизнь… Здесь у вас все как заведённые твердят, что никаких сомнений…
 - Да какой же монах вам скажет, что накануне пострига сомневался? Никогда! Зачем тогда постригаться, ведь никто не неволит! Зачем врать Богу-то?
 - Когда и как попали на Валаам впервые?
 - Приплыл я сюда зимой 1993 года, после того как 20 января Святейшим Патриархом был назначен наместником монастыря. Тогда наместником – сейчас у нас это именуется игуменом, как в старое время именовались настоятели монастырей. Впервые я плыл на корабле, на небольшом монастырском катере из Приозёрска, впервые испытал, что такое зимний шторм на Ладоге. Я тогда всерьёз подумал, что Святейший ошибся, я недостоин этого святого места, а тем более возглавлять монастырь, и скорее всего, не доплыву, мы утонем. Но доплыли по милости Божией. И я хорошо помню первые свои впечатления – очень тяжёлые. Потому что тот Валаам, который мы сейчас видим, и Валаам 93 года – сильно отличаются. Собор был весь покрыт строительными лесами, уже сгнившими, потому что они перед этим простояли лет 15-20, зияющие оконные проёмы, осыпавшаяся всюду штукатурка, битый кирпич, груды ржавого железа, свалки мусора, полчища громадных крыс… Плачевным было состояние всех монастырских зданий. И повсюду здесь, в кельях, в трапезной жил народ, местные жители, притом всякого рода – было много вконец опустившихся. Кто-то из них потом уехал на материк, кто-то просто спился и умер. Печально, конечно. Но и как ещё могли жить люди на поруганной святыне, не зная ни веры, ни Бога, а храм воспринимая в лучшем случае как источник стройматериалов, в худшем – как отхожее место. Многие храмы в своё время здесь разломали, растащили на кирпичи, на доски. На оставшихся иконах рыбу чистили, мясо рубили, сколачивали из них сортиры. Иконами и книгами топили печи…
 - А вокруг леса.
 - Следы вандализма были видны повсюду. Они и сейчас кое-где встречаются: расстрелянные иконы, пробитые пулями колокола… Здесь и школа юнг была. Забавлялись юнги, как могли: использовали иконы в качестве мишеней, для упражнений в штыковом бою и «зачёт» получали те, кто с первого удара мог попасть штыком в глаз Богоматери или Спасителю, рубили, мочились, испражнялись… И в первом же бою почти в полном составе погибли.
 - Совсем ещё мальчишки…
 - С пятидесятого года сюда, как и в Кирилло-Белозерский, Горицкий, Александро-Свирский монастыри стали свозить искалеченных на фронте воинов.
 - Мне местный житель, Валерий, вы его, должно быть, знаете, он здесь родился и вырос,  рассказывал, что калеки, которые и на костылях не ходили, а таких было большинство, перемещались по острову на «каталках». У кого водились деньги, «аристократия», могли себе позволить на лодке приплыть к туристическому причалу, чтобы посмотреть на туристов, на женщин, перекинуться парой фраз, может, и выпросить глоток водки, бутылку пива, Валерий их за вознаграждение туда и отвозил. А те, у кого денег не было, добирались шесть километров на «каталках» - сколоченных досках с прикреплёнными на них четырьмя шарикоподшипниковыми «колёсиками». У некоторых «каталки» были сделаны из икон.
 - Вот именно. Как ещё могли здесь жить люди?
 - Да уж… А это ведь, владыка, сцены, не снившиеся Шекспиру: безногие инвалиды-фронтовики, катящиеся на сколоченных иконах, и так называемые «самовары», то есть безногие и безрукие инвалиды, которых под звон их орденов и медалей «За Сталинград», «За Будапешт», «За Прагу», «За Берлин» выносят из помещений, освобождаемых для проживания монахов, и несут кричащих, взывающих, плачущих, молящихся Богу по площадке, обнесённой красными флажками, точно при охоте на волков, к вертолётам, чтобы выслать с Валаама, последнего их прибежища, уже в никуда…
 - Но, слава Богу, - помолчав, сказал игумен, - этот тяжёлый период кончился, настало уже другое время, когда можно спокойно трудиться. Основные храмы мы уже восстановили, созданы нормальные условия для монашествующих. Монастырь значительно увеличился, раз в пять примерно с 93 года. И можно сказать, что братия уже достаточно опытная духовно, чтобы помогать тем, кто сюда приходит за помощью, за духовным советом. То есть нести то послушание, послужение, которое и свойственно было обители всегда. Духовное окормление, помощь сотням, тысячам паломников, всем, кто нуждается в поддержке…
 («Свято-Преображенский собор, - написано золотом на мраморной плите над входом в храм, - построен трудами Валаамской братии. После полувекового разорения отреставрирован при игумене Панкратии (1995-2005) и освящён 19 августа 2005 г. Святейшим Патриархом Московским и Всея Руси Алексием II»
«…Возрождение монашеской, духовной жизни на Валааме началось с празднования 1000-летия Крещения Руси, - говорил епископ Панкратий на заседании Попечительского совета по восстановлению Спасо-Преображенского Валаамского мужского монастыря в Храме Христа Спасителя в Москве 27 мая 2008 года. – Прошло 20 лет с того времени, как начался новый этап в жизни возрождающейся из руин обители. Всего за 3 года на удалённом от материка острове построен величественный храмовый комплекс во имя крестителя Руси святого равноапостольного князя Владимира – Свято-Владимирский скит. Это является наглядным свидетельством того, что Валаамский монастырь вступил в новый этап своей истории: не восстановления, а дальнейшего развития. Знаменательно, что это произошло в год 1020-летия Крещения Руси. Период после празднования 1000-летия Крещения Руси мы не случайно называем вторым крещением Руси, потому что за эти годы огромное количество людей нашло дорогу к Богу и к храму, из руин восстановлены тысячи церквей и сотни обителей. Всё это свидетельствует о возрождении духовных начал в жизни нашего народа».)
 - …Местные жители говорят, что этот Свято-Владимирский скит построен не только на средства Владимира Владимировича Путина, но и в его честь, - продолжалась беседа с игуменом в его келье. – И что условия для проживания и отдыха там такие, которым любой 5-звёздный хайтековский отель мира позавидует.
 - Ну не глупость ли? 
 - А если даже так, что в этом плохого? Путин, конечно, не святой, но для Валаама сделал много полезного, как я понимаю, да и вообще… Простите, если сказал что-то не то… Но всё-таки, как же так, владыка? Тысячам паломников вы оказываете поддержку, окормляете духовно - и в то же время ратуете за то, чтобы местных жителей отсюда как можно скорее выдворили. Ведь это же ваша паства! Они жалуются, говорят, что их друзья детства, однокашники, которые согласились променять здешние частные отеческие дома на малогабаритные квартирки в Сортавале, теперь там  бедствуют, чуть ли не бутылки и объедки по помойкам собирают…
 - Помойки, помойки… Видите ли: мусор на улице – это мусор в нашей душе. Когда человек гармонизирован с Творцом и окружающим миром, он находит тот ключ, который позволяет ему правильно относиться ко всему окружающему. Возьмём, например, святых. Общеизвестно, что Серафим Саровский в свободное от поста и молитвы время вместо отдыха носил воду, колол дрова, не для себя, а для своих собратьев. А в 50-е годы XX века другой святой, настоятель Глинской пустыни ночью тайно убирал мусор на территории монастыря. А что мы видим сейчас? Проезжая мимо какого-нибудь водоёма вы сразу заметите: вот частный берег – он чистый, вот общественный – он завален мусором. А свалки, которые устраиваются вдоль дорог! Такого не только в монастырях, во всей дореволюционной России увидеть было нельзя. А отчего? От того, что душа человека просто не могла такого допустить. Она не вмещала этого. Вы посмотрите вокруг себя, вдумайтесь: почему сегодня нас окружает так много уродства – в архитектуре, в произведениях искусства? Потому что душа человека искалечена. Ему нужно исцелить душу. Человек, у которого всё в порядке с внутренним миром, не позволит себе даже бросить фантик мимо урны. И это касается представителей любой религии…
 - И поэтому местных лучше выселить – чтобы не мусорили?
 -  Мусорят и местные жители, и отдыхающие, и паломники... Мы, конечно, не против паломничества, упаси Господь! Мы рады, что они приезжают. Это было столетиями, и нам очень хочется поделиться с людьми радостью, благодатью, которые есть на Валааме. Радостно очень видеть, когда удаётся человеку помочь что-то изменить в себе к лучшему. Когда он приходит к Исповеди, раскаивается, решает жить лучше. Это очень важная пастырская и миссионерская часть нашей работы, потому что людей к нам приезжает много. Ведь Валаам, как и любая древняя обитель, - проповедь в камне, которая говорит о том, что все эти прекрасные храмы, замечательные скиты созданы с великой любовью. Это все – плоды молитвы. Вот так можно сказать. Это все намоленное. Поэтому это так влияет, так поражает. Но и назидает. Ведь и мы можем так делать, так должны делать. И тогда у нас не будет грязного, неряшливого окружения, такой среды мерзкой в наших городах, селах, домах. Когда у человека в душе светло, у него и вокруг будет чисто, светло и прибрано. К сожалению, мы сейчас видим, что где нет людей, там чистая природа, там хорошо, а где человек «похозяйничал» - безобразно. Почему? Потому что образ Божий утерян. И нужно его возвращать. Как возвращать? Через веру, через жизнь по Евангелию, через то, как нас ведёт святая Православная Церковь. – Владыка не говорил – речь его лилась и возносилась, он проповедовал, хотя я был единственным слушателем. - И в этом смысле православный монастырь должен быть примером. Должен показывать, что и в наше время возможно жить по Евангелию, жить по-христиански. У нас здесь открываются порой и закрытые души, откликаются на божественную красоту, выраженную в камне, в молитве… Причем всё чаще это происходит с неверующими или нехристианами. Был случай: один иудей тоже почувствовал это необыкновенное и спрашивает: «А можно иудею креститься?». Я отвечаю: «Конечно, можно». Причем это был один из заместителей министра тогда, чиновник очень высокого уровня. Так его потрясла благодатная валаамская атмосфера… Но грязь, мусор, бутылки… Мы пытаемся с этим бороться, привлекаем к уборке паломников, трудников. Мусор мало ведь просто собрать, его надо каким-то образом утилизировать, а на острове это чрезвычайно сложно и дорого. У меня было большое желание вообще запретить продажу товаров в пластиковых обёртках, пива в банках…
 - А бутылки бить будут о памятники, о кресты.
 - В том-то и дело. Но мы не являемся полноправными владельцами острова и не можем влиять на торговцев. Люди ведь как нынче рассуждают? «Я заплатил деньги и буду делать всё, что хочу!» Валаам – природный парк регионального значения. Это весьма невысокий и неэффективный статус. Как организовать жизнь в уникальном заповеднике, где есть и древний монастырь, и обычный посёлок, куда водят экскурсии, ведётся реставрация и хозяйственная деятельность, так, чтобы при этом сохранялась неповреждённой природа? Вот вопрос.
 - Ваши монахи говорят, что желали бы видеть Валаам чисто монашеским архипелагом, вроде Афона. Но правомерно ли выселять людей из их домов, нередко отеческих?..
   Зазвонил мобильный, игумен минут десять обсуждал, притом со знанием дела, едва ли не профессионально вопросы строительства.
- Владыка, реставрационные работы продолжаются. Отзывчивы ли сегодня люди к возрождению духовной жизни через возрождение монастырей и храмов? Не разочаровались ли?
- Это всегда было свойственно русскому человеку – отзываться на нужду Церкви. Большинство храмов в России были построены именно так. И храмы всегда были самыми лучшими постройками. Посмотришь какое-нибудь село: вроде бы и не очень богатое, и домики так себе, скромные, а храм – загляденье! Потому что все понимали, что храм – это их приношение, жертва Богу. И, конечно, храмоздательство для Руси было доброй традицией. И эта традиция, слава Богу, возрождается несмотря ни на что. Разные возможности у людей. Бывает лепта вдовицы. Я помню, и даже читал всей братии письмо одной женщины, которая послала последнее, что у неё было, может быть, двести рублей. Но эти рубли были драгоценнее, чем миллионы! Потому что от сердца, оторвано даже от детей. У них на Пасху нечем было разговеться, ели картошку, а нам послали деньги. Я сказал братии: «Видите, какие это дорогие деньги. Человек последнее посылает, поэтому надо к этим деньгам очень бережно относиться. Это святые деньги». Другие могут больше, конечно, сделать. Слава Богу, что складывается в стране такая, в хорошем смысле, элита. Православные люди, церковные, которые много могут, имеют большие возможности… Наш Попечительский совет: и предприниматели, и политики, другие деятели, которые хотят помочь, сделать не только ради какого-то престижа, соображений земных, а чтобы восстановить красоту, святыню. В любом случае, это уже доброе, благородное движение в душе. Это человека и облагораживает, и обогащает, и, что самое главное, создает новую общность людей, которые не только могут сделать что-то, но и объединены общей верой, стремлением, желанием. Я думаю, это - надежда России.
 - Один из ваших монахов сказал, что опасность таится в увлечении строительством, внешним украшательством. Но не духовным возрождением.
 - Безусловно! Очень важно, чтобы наши настоятели, батюшки, священноначалие чувствовали эту тонкую грань. Потому что очень легко можно увлечься только строительством. Надо всегда помнить, что прекрасные храмы созданы для людей. Для того, чтобы люди приходили к Богу. А самый главный храм – это человек, его сердце. 
 - Но представляется, что даже и чисто внешне возрождение монастырей – это возрождение традиций богослужения, знаменных распевов, колокольных звонов…
- Это всё нужно, но не самоцель. Чтобы петь знаменно, нужно жить знаменно. Чтобы древние формы церковной культуры рождались из опыта духовной жизни, молитвы. Если это происходит, то, конечно, это очень ценно. Потому что если человек поёт с душой, если душа его чиста, сердце его чисто от каких-то скверных помыслов, – такое пение, искусство церковное трогает человека и настраивает на высокий лад. А если человек просто создаёт красивый звук (он может быть профессионалом и создать красивое звучание), но за этим ничего не стоит, кроме внешней звуковой красоты, то это не увлечет прихожанина. Душа за этим не пойдет…
   Снова зазвонили телефоны, кто-то пришёл, принёс на подпись какие-то бумаги, владыка вышел, вернулся.
 - Сколько человек сейчас служит в монастыре? – спросил я после двух единовременных телефонных звонков, по сотовому и стационарному (на которые епископ отвечал поочерёдно, фразу в один, фразу в другой, притом по мобильному кого-то благословил, а по стационарному  едва ли не проклинал за нерадение).
 - На Валааме около 90, - ответил владыка с хорошо скрываемым раздражением. - Со скитами и подворьями – человек 150.
 - И монахов из них?
 - Примерно половина. Но послушники у нас подолгу, по десять и более лет, поэтому их тоже братьями считаем.
 - И состав, как я убедился, интернациональный.
 - Да, конечно. Благодать Божия, которая здесь присутствует, привлекает разных людей. Есть македонцы, француз, отец Серафим, немка…
 - Какими судьбами эта Эльке здесь оказалась?
 - Так мы о ней будем говорить или…
 - Простите, - заткнулся я, чувствуя, что интервью моё может в любое мгновенье прерваться и не возобновиться уж никогда (не просто разговаривать с игуменами, в особенности ставропигиальных монастырей).
 - Американцы у нас были, - продолжал епископ. – И все почти республики СССР своими выходцами представлены: Грузия, Украина, Молдавия, Казахстан, Эстония…
 - Чем Валаамский отличается от других православных монастырей?
 - Нельзя сказать, что он отличается очень сильно. Но отличается, конечно: историей, расположением, природой. Да и нет двух одинаковых монастырей в русской Церкви. Валаамский отличается духовными традициями, обычаями богослужебными. Пением… Есть особенности – как есть свои особенности у Троице-Сергиевой лавры, Киево-Печерской лавры, Оптиной пустыни, Соловков… Монастырь – как человек, двух одинаковых не бывает. По расположению наш монастырь особенно близок к Соловкам, к Афону, недаром его называют Северным Афоном. Ну, а главная наша особенность – трудно назвать другую обитель в России, в которой было бы так много скитов, в том числе и достаточно отдалённых. У нас порядка 7-8 восстановленных, полноценной монашеской жизнью живущих островных скитов.
 - Местные, опять-таки, говорят: дач себе монахи понастроили!
 - Мне обязательно это комментировать?
 - Что, по-вашему, сейчас больше всего угрожает России?
 - Хороший переход, - рассмеялся владыка, глаза его сделались лучистыми. – Во-первых, не что, а кто. Могу сказать конкретно. Враг рода человеческого. И угрожает вот уже две тысячи лет как минимум, ха-ха! Но, как видите, церковь Христова стояла и стоит. И Господь сказал: «И врата ада не одолеют её». Вот с этим упованием служим, верим, надеемся на милость Божию, на то, что Господь нам поможет и до конца церковь свою не оставит.
 - Вы не обидитесь, владыка? – рассмеялся в ответ и я. – Много лет назад я был в журналистской командировке в Архангельской области. Встречался с секретарём обкома партии на его не слабой обкомовской даче. На мои слова, что в магазинах пустые полки, что архангельский мужик спивается, что вымирают деревни, он рассказывал про то, как был в Москве делегатом очередного съезда коммунистической партии, видел Брежнева, и как с упованием, верой, надеждой на партию Ленина он, секретарь, будет жить и работать, претворяя решения партии – в жизнь!..
 - Вы что, собственно, имеете в виду?
 - Да это я так просто, извините… А конкретные воплощения дьявола не угрожают? Например, не так давно довелось мне присутствовать на воскресной прововеди Черногорского митрополита Амфилохия в Цецине. И он открыто говорил об угрозе целостности мира «золота Сиона».
 - Воплощений этих может быть много. Но, по правде сказать, я не стараюсь вникать в какие-то конкретные угрозы. Я назвал вам главную угрозу. А уж он может исхищряться по-всякому – может и через золото действовать, и через слабость, нерадение нашей жизни, через равнодушие… Но если мы будем жить так, как жить призваны, каждый человек будет действительно стараться жить по заповедям, со Христом, не только называть себя монахом, православным, а действительно жить по-монашески, по-христиански, то все эти опасности, какими бы они ни были – существенного вреда ни церкви, ни душе человеческой не принесут. Церковь останется, будет существовать и приводить ко спасению людей.
 - В вашем понимании, владыка, что такое русское монашество?
 - Почему русское?
 - Ну… потому что мы русские, в России…
 - Что такое вообще монашество? Это жизнь с Богом. И если мы будем рассматривать монашество как путь к совершенству. Святости, а ведь к этому, по большому счёту, призвано монашество, «будьте совершенны, как Отец ваш совершен есть», - вот это настоящий монашеский путь… Понятно, что все мы начинаем с борьбы со страстями, со грехом в себе, с преодоления в себе самого греховного начала. Но монашество – и мы видим это в лучших представителях, таких, как преподобный Серафим Саровский, преподобный Сергий Радонежский и множество других святых… то же у греков, сербов… у всех одно общее: для них в жизни главное – Христос. Они живут Христом, ради Христа… А национальные особенности – да, каждый человек связан со своим народом, переживает, молится за свой народ в первую очередь, хотя он молится за весь мир, - боль его народа, скорбь его народа, недуги в жизни народа проходят через его сердце, он о них беспокоится, молится… В этом русскость и есть, больше ничего. Во Христе нет ни иудея, ни эллина, а всё есть люди Божии. Второстепенные, вторичные особенности, национальные в том числе, могут быть – но не это главное. Я считаю, что если человек будет жить со Христом, жить свято, то он, конечно же, будет приносить огромную пользу своему народу.
 - В соборе, я слышал, во время литургии молятся о Богохранимой России. Какой смысл вы вкладываете в эту молитву?
 - А неужели непонятно? – помолчав, вопросом на вопрос отвечал владыка.
 - Каждый по-своему молится за Россию.
 - Вам объяснить, что такое Россия? О Богохранимой стране нашей мы молимся – вы неправильно сказали, мы молимся о Богохранимой стране нашей…
 - А наша страна не Россией называется?
 - …о властях, воинстве и народе, некоторые добавляют – о православном народе… Смысл молитвы в том, чтобы в государстве были условия, которые помогали бы людям жить по-христиански. Не просто успехов материальных, экономического развития, хорошей жизни, зарплат высоких, граница на замке – это всё нужно, прекрасно, но этого недостаточно. Смысл молитвы – чтобы церковь могла осуществлять своё спасительное служение. Чтоб мы жили во всяком благочестии и чистоте. Это из апостола.
 - А каково, по-вашему, сегодняшнее состояние Церкви? Неужели ничто не вызывает тревогу? А вот мне кажется, что многие, очень многие люди, не безбожники, православные, пребывают ныне в недоумении, смятении и даже унынии, что, конечно, является грехом…
 - Да, отсутствие ясно выраженной общецерковной точки зрения приводит к этому. Некоторые, поддавшись паническим настроениям и под влиянием неразумных духовников, бросают работу, продают дома и квартиры, уходят в леса или горы. Это реальность наших дней. Рядовые миряне и иноки стали жертвой наших разномыслий. Архипастыри, старцы, известные священники высказывают противоположные, противоречивые суждения. В одном известном монастыре, например, не причащают принявших «номер», в другом, не менее известном, — отлучают от причастия за отказ от ИНН. «Мы теперь так должны поступить, чтобы душой не покривить, против единства церковного не погрешить и соблазнов не умножить», - говорил святитель Афанасий (Сахаров).
 - И это важнейшая проблема, стоящая сегодня перед Русской Православной Церковью? А то, что некоторые священники стали, по сути, бизнесменами, землевладельцами, риэлторами, я знаю даже одного владельца сети бензозаправочных станций, в 90-е годы плотно сотрудничавшего с бандитами и хоронившего их после неудачных «стрелок» и «разборок» возле своего храма на лучших местах…
 - Это скорбно – то, о чём вы говорите: те грехи, недостатки, которые мы встречаем в Церкви, очень тяжело воспринимаются человеком верующим, потому что он приходит за святостью, а часто, к сожалению, сталкивается с какими-то человеческими слабостями…
 - Ничего себе – слабостями.
 - …или даже грехами. Но нужно помнить, о том, что Церковь свята Духом Святым. А человек, к сожалению, бывает часто немощен, грешен, даже если он облечен саном. Такое тоже бывает. Нам очень важно не осуждать, чтобы не поддаваться вражескому влиянию, духу осуждения и неприязни. Надо думать больше о себе, о своих грехах. Ведь если человек, как учат святые отцы, осознает себя наихудшим грешником, то ему нет дела до других людей, которые тоже, может быть, грешат, но в меньшей степени, чем он. Думать «я хуже всех» – это все равно что представить себя, скажем, раковым больным. Он же не думает, что у соседа насморк. Он этого даже не замечает, потому что он весь сосредоточен на своей болезни. Так и мы должны быть сосредоточены на своей греховности, на своих грехах, и в них каяться. Если мы будем в них каяться, если будем бороться с грехом, будем исправляться, то Господь будет давать нам благодать Свою, очищать нас. И тогда око наше очищенное не будет видеть этой грязи. Потому что Господь сказал: «Если око наше светло, то будет светло то, что вокруг нас. Если будет оно темно, то что ж тогда тьма?». Поэтому будем стараться очищать прежде всего свою душу. Мы не ответим за других людей: за своего соседа, за своего батюшку. Они сами за себя ответят, а мы будем отвечать за себя. Поэтому нужно это чувство, понимание затвердить и всегда иметь в себе, когда видите какую-то неправоту, какой-то грех, что-то неправильное или неправедное. Не нужно пытаться даже это исправлять.
 - Делать вид, что всё хорошо, что так и надо? Радоваться жизни?
 -  Святитель Игнатий Брянчанинов говорил: «разве ты можешь немощной своей рукой исправить то, что попустила всемогущая десница Божия?». А вот себя мы можем исправить. Себя мы можем очистить. Все-таки мир лежит во зле, а Царство Божие силою нудится. И преодоление искушения, очищение своего сердца, своей души – тот труд, который мы должны в этой жизни приложить, чтобы заслужить Царство Небесное…
   Снова – в который раз – зазвонил мобильный телефон. Владыка, епископ Троицкий Панкратий вышел в соседнюю комнату обсуждать запланированный приезд премьер-министра В.В. Путина на празднование Преображения, а я остался сидеть в задумчивости. Понимая, что не сумел толком сформулировать главные вопросы. И ответов главных не получил.
                                                                   10.
   Отец Порфений, в отрочестве, до принятия пострига, окончивший – «как все интеллигентные люди и как многие нынешние валаамские иеромонахи» - музыкальную школу (а есть здесь и с высшим, консерваторским образованием), пел. Мы сидели на прощанье у матушек в трапезной македонца о. Мефодия, сидели очень хорошо, душевно, и о. Порфений, к которому я успел за дни наших «скитаний» по скитам и бесед проникнуться дружескими чувствами, пел один из «фирменных» (как бальзам «Аптекарский») валаамских романсов, сочинённых здешними монахами:
                                Занимается день, монастырь над рекой,
                                Заходи, путь открыт, вход отверст.
                                А на сердце такой почивает покой,
                                Что я вижу за тысячи верст,

                                Как лампады горят и горят в алтаре,
                                Телом здесь, а душой в небесех,
                                Служит старец-монах в белом монастыре
                                И Спасителя молит о всех…
 …Мне многое порассказала братия об о. Порфении, бывшем актёре, снимавшемся в  телесериалах. Приняв постриг, монахом, он многажды бывал в командировках в «горячих» точках России, одиннадцать раз – в Чечне во время боевых действий. Неоднократно служил литургии прямо на передовой, бывало – и под огнём гранатомётов и установок «Град».   
   Входили монахи, приветствуя нас: «Ангелы за трапезой!» - «Спаси, Господи!»  Рассаживались с благословением. О. Порфений пел – и песню подхватывали, исподволь, постепенно распуская на многоголосье:
                                Над изрытой землёй бьют двенадцать часов,
                                Хаты смотрят глазами сирот,
                                Средь бескрайних степей и дремучих лесов
                                Похоронен великий народ…
   И вспомнилось мне великое провидение: «Будет шторм. И русский корабль будет разбит. Но ведь и на щепках, и обломках люди спасаются. Не все погибнут… А потом будет явлено великое чудо Божие. И все щепки и обломки соберутся и соединятся, и снова явится великий корабль во всей своей красе! И пойдёт он путём Богом предназначенным!»         
   Отец Порфений с хором пел, чисто и дивно. Матушки слёз не скрывали. Да и я - глядя на чудотворную, целебную, уникальную икону Богоматери Валаамской, стоящей на облаке.
                                Звон к вечерне зовёт. Я Пречистой хочу
                                Помолиться за други своя,
                                Помолиться за тех, кто затеплил свечу
                                Пред державной иконой Ея.
   И от песни этой, простых, незатейливых, но единственно нужных здесь и сейчас, как в молитве, слов, от становящегося чуть ли не органным многоголосья, душа высвобождалась из-под спуда привычного, суетного и устремлялась ввысь, в чистые, как мечта, небеса, где радость, покой и любовь.
                                А лампады горят, всё горят в алтаре,
                                Телом здесь, а душой в небесех,
                                Служит старец-монах в белом монастыре
                                И Спасителя молит о всех.

                                И лампады горят, всё горят в алтаре,
                                С тех времён и до сих самых пор
                                Служит русский монах в белом монастыре,
                                И по-русски поёт братский хор.
      
2008   

Последнее обновление ( 11.12.2009 )