п»ї Сергей Марков
Так делаем или где?
04.11.2009

ТАК ДЕЛАЕМ ИЛИ ГДЕ?

– Так делаем или где? – пытался острить я, дабы не показаться жалко-назойливым, названивая в редакцию «Центр plus». И слышал в ответ неизменное:
– Юрий Николаевич просил передать, у него совещание. Позвоните завтра.
– А Маргарита?
– Маргарита Александровна тоже на совещании.
– Но не могут же они вечно совещаться? А Мальгин?
– Андрей Викторович здесь уже не работает.
– Как это не работает, не может быть!
– У него свой проект. Футбольный журнал «Матч».
Звучало это примерно так же, как если бы в 60-х по трибунам Лужников пронесся слух: Эдик Стрелец бросил мяч гонять, сетчатыми полимерами увлекся, образовывающими анизотропные волокна. Более несовместимого, чем Андрей Мальгин, с футболом и вообще спортом человека трудно было вообразить. Субтильный очкарик из семьи ученых Зеленограда напоминал Знайку, но с авантюрным уклоном. Обладая особым даром – его отсутствия на лекциях в университете никто не замечал – поехал по обмену учиться в Варшаву. И вдруг за что-то подвергся депортации. Нам, сокурсникам, объяснил: за фарцу, мол, приторговывал джинсами и дисками. Но с партийного факультета, что удивительно, изгнан не был. После окончания МГУ снял квартиру в Переделкино, заделался литературным критиком (на совещаниях молодых литераторов мы называли его «критиком Латунским» – по аналогии с персонажем булгаковского романа). Писал хвалебные статьи и даже книги о поэзии процветающих и раскатывающих по всем континентам шестидесятников – Рождественского, Евтушенко, Вознесенского, а также о сравнительно молодых тогда метафористах-западниках «новой волны». (Справедливости ради отмечу, что когда в середине 80-х он, с помощью процветающих и раскатывающих по миру, возглавил отдел литературы и искусства газеты «Неделя», то на свой страх и риск опубликовал большую подборку стихов моего отца, поэта Алексея Маркова, относившегося к противоположному лагерю – так называемых русофилов, за границу чекистами вовсе не выпускавшегося и в «либеральную» прессу не допускавшегося на пушечный выстрел). Однажды Мальгин отличился в Политехническом музее – покинул литературный вечер, проскользнув в такую щель между стеной и рядом кресел, в которой застряла бы и мышь среднего размера. Все, кто сидел рядом, долго с изумлением глядели потом на эту щель. Люблю я Мальгина Андрея, – что очень странно, не еврея, – сочинил о нем как-то экспромт писатель Сергей Довлатов. Андрей Мальгин – милый человек, разводящий дома пираний, охарактеризовала его правозащитница Алла Боссарт.
Теперь этот «не еврей», основатель издательского дома «Центр plus», занимался футбольным журналом. А мне чета Бычковых сообщала через свою крохотную рыженькую секретаршу, что все нормально. И я, продавая корейцам и итальянцам картины, балалайки, ковры, янтарные бусы, отправляя туристов к бедуинам, решил подспудно действовать: уж больно хотелось быть главным редактором. Примерно как лейтенанту – генералом. В советские времена главный редактор (все равно чего) был сродни великому посвященному. Назначить и снять с должности его мог только Центральный комитет КПСС с разрешения Политбюро. Ах, как хотелось мне – аж скулы сводило!
Еще на первом курсе журфака мы бахвалились друг перед другом: дай волю – один бы писал и издавал журнал! Волю, равно как и денег, – не давали. И вот прогремела на весь мир, точно раздолбанный самосвал-порожняк на рассвете, перестройка. Стала выползать из щелей так называемая гласность. И, созрев, используя опыт работы разъездным корреспондентом в «Огоньке», «Советской культуре», «Человеке и законе», «Гудке» и прочих органах, набравшись наглости, некий симбиоз газеты и журнала я выпустил. Что-то наподобие овцебыка. Было это за год до описываемых событий. Называлось издание «Галереей». Первый (и последний) выпуск был приурочен к презентации галереи «Ольга» в бизнес-центре гостиницы «Рэдиссон-Славянская». Получилась эта «Галерея» занятной, с пафосом. И знатной, с еще большим пафосом и помпой, презентация – незадолго до расстрела парламента. На ней стоит задержаться.

В то утро 30-го июля – день моего рождения – меня вызвали на допрос.
– На какие средства вы выпустили эту газету? – пытал старший следователь ОБХСС, сидевший в кабинете у Сергея Викторова, коммерческого директора Центра международной торговли на Красной Пресне. – Объясните, пожалуйста.
– На свои, – резонно объяснил я.
– Здесь такая бумага блестящая, фотографии картин… Продаете картины?
– Редко. Хотелось бы чаще.
– За валюту? А ведь 88-ю статью никто не отменял… Сами рисуете?
– Да нет, художники. В том числе – народные. Вы прочитайте, гражданин начальник, что там написано.
– Почему же сразу гражданин и начальник? Я прочитаю, не надо так нервничать…
Писал я в блестящем издании вот как:
«Галерея» – художественно-литературное издание, первый номер которого вы держите в руках. Он посвящен новой волне русского реализма в изобразительном искусстве. В следующих номерах будут публиковаться репродукции картин, графики, размышления художников, философов. Будет представлена и новая малая проза – рассказы, эссе, очерки. После долгих лет духовных блужданий, размытости и подмены понятий, бесконечных изобретений «велосипеда» и открытий давно открытого, подобно блудному сыну мы возвращаемся к реализму, обусловившему золотой век русской литературы и искусства. Новый виток спирали. Новая волна. В смутное время человек обращается к непреходящему. И ясному. Потому что Вера, Любовь и особенно Надежда неясными не бывают – как бы ни тешили и ни обманывали мы себя.
– Мир возвращается к реализму, – считает художник Сергей Присекин. – Новый уровень, новые пластические решения, формы, – но в классических традициях. В прошлом году в Кельне в Музее современного искусства проходила выставка «От Брейгеля до Рубенса». Такие очереди я видел лишь у нас за водкой во времена Горбачева, в мавзолей Ленина и на выставки Ильи Глазунова в эпоху застоя Брежнева. Колоссальный интерес к реализму! Человек всегда стремится к совершенству, к гармонии. А что есть гармония? Единство формы и содержания. Природа. Общество, погрязшее в атеизме, идет к Богу через осознание природы. Потому, кстати, и набирает силу движение в защиту природы. Искусственные формы бытия, эти монстры рушатся. Человек снова и снова обращается к Тому, по образу и подобию которого создан. Я уверен, в глубине каждого заложен код стремления к справедливости, порядку, гармонии. Будь ты ученый или могильщик – криво висящую на стене картину тебе захочется поправить, красивую женщину на улице заметишь…Определенного толка искусствоведы говорят: «Еще Малевич предсказывал, что Россия вернется к реализму». Да причем тут Малевич и его квадрат? Россия не сбивалась с круга божественного реализма! Сбивали – огнем, мечом, хлыстом. Начиная с Петра I – первого коммуниста (но это мое мнение – таким я Петра и написал). С раскола церкви. С насильственного втискивания западной трехмерной культуры. Можно вообразить, каким было бы наше изобразительное искусство, когда б не разрубали связь времен и не устраивали показательных самоубийств! Но если в Европе была одна эпоха Возрождения, то Россия, думается мне, возрождается в каждом веке. Так было, так будет».
Кстати сказать, «первого коммуниста» – портрет Петра Первого, который до расстрела парламента висел в кремлевском кабинете вице-президента России Александра Руцкого, – Сергей Присекин продал у нас весьма успешно. После того, как Белый дом на Красной Пресне сожгли из танков, Присекин, самый молодой Народный художник России, лауреат премии Ленинского комсомола, с Ольгой, директором одноименной галереи, моей женой, вынесли огромную картину из Кремля, а на вопрос бойцов роты почетного караула в Троицких воротах «куда несете?» ответили, предъявив какую-то лягушачью бумажку, написанную от руки: «Туда, в международный бизнес-центр, вон микроавтобус Toyota стоит, вы что, не видите?» Пропустили. Время было такое. Можно было вынести из Кремля, кажется, и шапку Мономаха или мумию вождя пролетариата из мавзолея. А вскоре в галерее мы продали «Петра» «новому русскому» грузину из Абхазии. В первый раз он вошел с телохранителями, вооруженными короткоствольными автоматами. «Ктэ это?» – ткнул крепким волосатым пальцем в картину. Сотрудница ему ответила. «Правда, что ли?» – уточнил посетитель, оглядываясь на группу сопровождения, тоном давая понять, что фальсификации не потерпит. – А то на Сотбисе в Лондоне взяли одну – грачи, типа прилетели – туфтой оказалась. На нашей какой-то выставке уже висит одна такая…»
На другой день он приехал и выложил на журнальный столик 40000 долларов, перетянутых желтой резинкой (сумма по тем временам весьма внушительная). «За доставку, – сказал он, бросив на столик еще пару зеленых сотенных бумажек и поглядывая на свой Rolex, инкрустированный бриллиантами. – Хватит? Ладно, еще парочку. У меня нет времени – стрелка в Кремле забита». Сотрудница галереи с водителем отвезли картину в его подмосковный дворец. «Заснеженные ковры с мраморных лестниц ниспадают, – захлебываясь от восторга, рассказывала она. – Садовые скульптуры, как в Петродворце. А в каминном зале у него – «Мона Лиза»…
Но это случилось потом, после презентации и расстрела Ельциным парламента. Пока же я сидел в кабинете коммерческого директора Хаммер-центра С.Викторова, а старший следователь ОБХСС, облаченный в дешевенький джинсовый костюм и клетчатую рубашку-ковбойку, штудировал интервью с Присекиным в газете «Галерея».
А я вспоминал. Мы познакомились с ним в начале 80-х в Академии наук на улице Кропоткина (бывшей и будущей Пречистинке, впоследствии приватизированной неистовым Зурабом, но об этом позже). Выпускник Института Сурикова Сергей Присекин показывал свою колоссальную многометровую дипломную картину «Кто к нам с мечом придет…» В центре композиции – Александр Невский на белом коне. В правом верхнем углу – сам автор в образе одного из воинов, вышедших на сечу, чтобы одержать героическую победу. Присекин и расхаживал по залу, как герой, триумфатор, принимая восторженные поздравления. В то время – агонии застоя, предперестроечной смуты, когда Запад всячески возносил и поддерживал (твердой валютой) искусство беспредметное и не всегда профессиональное, прикрываемое лишь сакраментальной, ни к чему не обязывающей сентенцией «Я так вижу», творимое вопреки традициям, на зло и злобу дня, – картина Присекина (тогда вообще картины перестали писать), весомо, зримо напоминающая о наследии Сурикова, Репина, Верещагина, и в самом деле представлялась (была!) подвигом.
Мы подружились, стали встречаться, в основном в его мастерской Студии военных художников имени Грекова. Туда захаживали молодые, ставшие впослед¬ствии знаменитыми музыканты, поэты, журналисты, такие как наш общий приятель Артем Боровик, с которым позже мне довелось поработать в «Огоньке». Много спорили, много пили, почти не закусывая – у Сергея в холодильнике всегда находилась бутылка или три дешевой водки. «Мастерство не пропьешь!» – самонадеянно уверяли мы друг друга. И Сергей постоянно подтверждал это товарищам с залитыми глазами, равно как и публике на вернисажах, работая в состоянии даже самого тяжелого, как тогда говорили, изумления, после дозы невероятной: мастерство, впитанное чуть ли не с молоком матери в художественной семье, отточенное с младых ногтей в учебных классах, в Третьяковке, в Эрмитаже, действительно вывозило.
    Стоило войти в Студию и услышать наверху вопли, виртуозную матерную ругань, раскатистые оперные арии, почти профессионально, кстати, исполняемые – было ясно, Присекин-младший на боевом посту, в своей мастерской, или носится, точно шаровая молния, по коридорам. Ему вовсе чужда была зависть. Он, всегда в друзьях, приятелях, товарищах, живописные работы коллег всюду рекламировал, рекомендовал, пристраивал – на просмотры, вернисажи, в галереи, даже в экспозиции музеев. Многих, только начинавших, но буквально через несколько лет удостоенных, без преувеличения, международного признания, к нам в галерею привел именно он. Всех мирил. Однажды, помню, попробовал примирить со мной великого академика Булонской академии, Народного художника СССР Илью Глазунова, обидевшегося на мой рассказ о нем (и организовавшего огромный разгромный «подвал» в «Комсомольской правде», после чего первую мою книгу «Мечтаю быть…» раскупили по всей стране за один день, но вторую публиковать отказались). Это было в Центральном доме литераторов после какого-то творческого вечера. «Илья Сергеевич, как в Мексику слетали? – обратился к мэтру Присекин. – Тут вот небезызвестный вам Сергей Марков, тоже Латинскую Америку любит, в Гаване учился…» – «А-а, здравствуйте друг-враг мой Сергей Марков! – сказал Глазунов. – Во времена чести за такие пасквили на дуэль вызывали – знаете, завтра в шесть утра у Новодевичьего…» – «Я готов быть секундантом, но Илья Сергеевич, клянусь Богом, он не хотел вас обидеть! – заступался Присекин. – Так вышло… Мы же русские люди…» – «Он плюнул в икону – за это нет прощения!» – настаивал Глазунов. «Я прошу за него прощения, Илья Сергеевич! Мы все признаем, что вы великий художник земли русской!..»
    Надо отметить, что в ту пору Присекин считался восходящей звездой реализма, величиной, которая вот-вот затмит, если уже не затмила и Глазунова, и Шилова, – редкий художник в России способен прилюдно высказать такое о своем старшем современнике и прямом конкуренте (я, естественно, всячески пинался, щипался, делал товарищу страшные глаза). Но Присекин был в себе абсолютно уверен. Впрочем, Глазунов меня не простил. Недавно я перечел свой ученический, журналистского плана опус «Мой папа самый сильный», в котором фигурирует некий художник, пишущей по всему миру портреты королей, президентов, кинодив, благосклонных к нему, устраивающий оглушительные выставки в лучших залах, но «гонимый», – и все-таки не взял в толк, за что великий Глазунов так рассерчал на меня, салагу. А я и теперь восхищаюсь его неукротимой энергией, его верностью своим убеждениям. Но это отступление. Кстати, отступлением будет и воспоминание о том, как Глазунов, приятель моего отца, знакомил меня в своей мастерской в башне на Новом Арбате с дочками послов Швеции, Италии, Мексики и других зарубежных стран. «Любите друг друга, дети!» – призывал он на иностранных языках. Дочки, портреты коих Глазунов исполнял по заказу их родителей, мне казались ослепительными, – они будоражили во мне, тогда еще не выезжавшим за рубеж, мечты о путешествиях в прекрасные дальние страны (хотя Илья Сергеевич, оставляя нас наедине, подразумевал совсем иное)…

Но вернемся в начало 90-х.
– …That is a museum level! – округлив глаза с белками, похожими на сваренные вкрутую облупленные яйца, воскликнул Стивен Хоккинс, коммерческий директор «Рэдиссон-Славянской», когда я в баре выложил перед ним пахнущую типографской краской «Галерею» с репродукциями картин Присекина и его коллег по Студии. – Музейный уровень! Они живые? Фантастика! Я был уверен, что так уже никто не может, ни в Европе, ни даже у нас в Штатах!
– В России могут, – заверил я.
И вскоре, дней через десять, собрав вместе с Ольгой экспозицию и частично развесив картины в «Славянской», дав рекламу предстоящего вернисажа в газетах, я сидел, отвечал на бессмысленные вопросы старшего следователя ОБХСС, облаченного в рубашку-ковбойку, и думал о том, что общество расслаивается. Имея в виду этого блюстителя, приехавшего сюда, видимо, на метро и троллейбусе от станции «905-го года» и теперь отрабатывающего свою скромную ежемесячную зарплату долларов в двадцать-тридцать, – и клиентов нашей галереи. Позже, кстати, выяснится, что наслали на нас конкуренты (это было тогда еще внове) – московский франт с легкой сединой, завсегдатай Дома кино и всевозможных презентаций, некий Гапеев, с начала перестройки монопольно торговавший в Хаммер-центре матрешками и янтарем: захотел вышвырнуть нас, более успешных, на улицу. А тот, кого собственно наслали проверять наш сувенирный ларек и галерею – капитан Сергей Абушаев – станет нашим приятелем на многие годы. «Если б бабки стал мне предлагать, – пояснил он потом за рюмкой, – как все эти торгаши – я б тебя грохнул, блядью буду. А ты мне книгу своих путевых очерков с дарственной надписью – другое дело. Я люблю читать о путешествиях».
В день рождения старший следователь ОБХСС, начальник опера Абушаева, осведомившись, чем занимается турагентство, рекламу которого мы публикуем в газете, и, сообщив, что пару лет назад тоже собирался в Болгарию, ушел три часа спустя, пообещав вызвать меня к себе.
– Давай, что ли, выпьем? – предложил богатырского сложения Викторов, извлекая из сейфа бутылку виски «Блэк лэйбл» и разливая по стаканам. – Раз в году, как-никак… Слушай, – сказал, разглядывая глянцевую «Галерею». – А больше ничего издавать не собираешься? Тут у тебя реклама, мол, твоя Vesta+ – это не только галерея и сувенирный магазин «Русь», но и туристическое агентство. Художники твои ездят, чего здесь только нет – дальневосточные, алтайские, якутские пейзажи, крымские… Грузия… Даже вот Венеция… Париж… Ты подумай, может, объединить? Журнал о туризме сделать, а? Вот я на Кипр собираюсь отдохнуть с женой и дочками. Пусть мир повидают, пока не выросли. Нас всех ведь столько лет держали за железным занавесом гребанным!.. А что может быть лучше путешествий? Да ни хера не может! Давай за это выпьем! Журнал бы я на твоем месте так и назвал – «Путешественник».
Тем временем в «Славянской», где завершался монтаж, намечалась паника. Накануне через посредника мы передали именитой обозревательнице культуры Центрального телевидения Светлане Бестужевой 200 долларов (расценки, уже через год-два вызвавшие бы смех, но времена менялись стремительно), что бы она сделала для программы «Время» сюжет об открытии выставки «Спасая русское искусство» (так мы заявили) в американском торговом центре. Многоопытная Бестужева вечером была занята на премьере в Большом театре, так что вернисаж решила снимать днем, во время монтажа. Установили освещение на уже готовую стену с монументальными полотнами корифеев Студии имени Грекова, установили микрофон, настроили.
– А где сам Марков? – нетерпеливо осведомилась телевизионщица. – Мне сказали, что выступать будет Марков!
– Будет, – попыталась успокоить Ольга. – Но чуть позже, он сейчас немного занят. Извините.
– Занят, когда Центральное телевидение работает?! – в голове ветерана Шаболовки и Останкино таковое не укладывалось. – А кто слова мне будет говорить, вы?!
– Могу. Я директор галереи. И вот – Стивен Хоккинс, – Ольга, сама жгучая, как говорится, брюнетка, представила угольно-черного кудрявого гиганта. – Коммерческий директор «Рэдиссон».
– Да вы с ума сошли!! – вознегодовала однофамилица (а может быть, и потомок) повешенного декабриста. – Этот негр и вы, девушка, будете спасать русское искусство?!
– Негр? – переспросил Стив, уловив в тираде лишь одно, но заветное слово. – Я не негр, а афроамериканец.
– Да какая разница! – бушевала Бестужева. – Вы съемку сорвали! Я из-за вас на праздник в Коломенское не поехала, на концерт в зал Чайковского, в Пушкинский!..
– А кому же еще спасать русское искусство? – задала риторический вопрос Ольга. В которой тоже начала бурлить пусть и не декабристская, но тоже горячая кровь предка, поручика Микеладзе, некогда арестовавшего имама Шамиля.
– Делайте, что хотите, – махнула рукой Бестужева. – Только пот негру вытрите, а то он у вас весь лоснится.
– Я не негр, а афроамериканец.
И это были, практически, последние в тот день слова Стива Хоккинса. Говорить перед камерой что бы то ни было не согласованное заранее с головным офисом и с посольством США славный сын самой демократической страны в мире отказался.
– Short comment only, – заявил он.
Этот Стив был парень своеобразный. Сидя в своем кабинете под двумя висящими в рамках на стене за спиной дипломами ведущих американских университетов, он не менее получаса определял при помощи калькулятора (без которого был не в состоянии вычесть из пяти три и два помножить на два), сколько долларов составит 20% от 100: выходило то 22, то 17. Он горячился, шумно чавкал гамбургером, прихлебывал кока-колу, орудовал зубочисткой и пересчитывал вновь, пока не вышло 27 долларов с сотни. То есть, по его мнению, те 20% комиссионных, предусмотренных контрактом «Рэдиссон-Славянской» за предоставление в аренду площади под выставку. Мы настаивали, что 20 – это 20, а не 27 и не 53. Поразмыслив, Стив согласился с нашей гипотенузой, как он ее назвал, имея в виду, должно быть, гипотезу – да и это лишь потому, что уровень представленных нами работ был действительно музейным, но все же вознамерился провести еще консультации с финансовым департаментом и дирекцией по маркетингу, а затем заручиться поддержкой службы безопасности и подстраховаться подписью генерального директора, только что присланного из Штатов.
– …В галерее, – говорила Ольга, стоя перед камерой на фоне блестящей, зверски вращающей белками чернокожей громады, – представлены произведения художников разных поколений, творческих направлений, школ. Всемирно известных и молодых живописцев России, Литвы, Грузии, Армении, Белоруссии, Казахстана, Азербайджана, Молдавии… Но сегодня мы выносим на суд зрителей коллекцию «Новая волна русского реализма». Русское изобразительное искусство неразрывно связано с историей, с великими потрясениями, переворотами, войнами…
– General Fedoroff, – ввинтил вдруг свой comment Хоккинс, по-русски почти не понимающий, ослепляя многомиллионную телеаудиторию улыбкой с берегов Миссисипи.
– Что он сказал? – ужаснулась Бестужева. – Какой генерал Федоров? Что он несет, этот негр? Вытрите пот, с него течет! Пудреница есть? Напудрите ему лицо, софиты отражаются!
– Например, портрет маршала Жукова работы Сергея Присекина, – поправила Ольга. – Русское искусство неразрывно связано с тем, что «умом не понять и аршином общим не измерить». Часто его не понимают, даже если покупают. Оно прежде всего для русских, россиян. Горько, что все больше у нас становится экспортных художников. Картины – не меха, не нефть, не золото. Заведомый экспорт – я убеждена – губителен для искусства.
– Gu-bi-telen, – подтвердил Хоккинс, зверски глядя в объектив.
– Порой незаметно для самого художника размываются критерии, произведения становятся второсортными, словно угадывающими и угождающими. Многие русские художники работали за границей – Брюллов, Иванов, Репин… Но теперь уезжают и увозят, чтобы не вернуться и не вернуть, даже не показать уже никогда…
В кадре возник коренастый, похожий на Карлсона (который живет на крыше), молодой человек в рваной красной майке. На спине он тащил огромный холст с изображением Бориса Годунова в шапке Мономаха, со скипетром, столь мастерски выписанным, что казалось, холст инкрустирован драгоценными камнями и резьбой. Молодой человек был пьян.
– Кто это?! – вскричала Бестужева.
– Лауреат премии Ленинского комсомола Сергей Присекин, – пояснили ей. – Народный художник России.
– Он хам! – взвилась потомок декабриста. – И отец его хам! Куда я вообще попала?!
– …Одна из главных задач галереи, – закончила мысль Ольга, потому что камеру оператор не выключал, – дать возможность художникам работать здесь, продавать картины здесь, на родине, причем не по бросовым, а по мировым ценам.
– Ладно, – смирилась Бестужева. – Не переснимать же. Все равно секунд десять войдет.
Вошло, кстати, полторы минуты. В самый что ни на есть прайм-тайм – как уже после Влада Листьева стали называть самое дорогое время в эфире.
Вернисаж был шумным, многолюдным. Присутствовали народные депутаты ставшего уже ненавистным Б.Н.Ельцину «хазбулатовского» созыва. Главы администраций. Дипломаты и прочие иноземцы, в том числе мультимиллионеры. Десятки фантастически красивых (которые потом куда-то исчезли из Москвы и России), богато и стильно одетых, надушенных женщин. Один из самых известных бандитских авторитетов той поры в песочном костюме-тройке с молоденькой дочкой под руку. Внимание он обращал больше не на картины, а на ценники, висевшие снизу:
– Это же такие бабки, Оля! Мои бойцы для охраны необходимы! Двое с вами постоянно, один ребенка в школу сопровождает. Подумайте. Мой вам совет.
Звучало это из уст человека, только что отсидевшего без малого 20 лет, и, судя по тону, в самом деле, впору было задуматься. Но авторитет был старшим товарищем и наставником Ольгиного друга детства Мишани, отсидевшего несравнимо меньше – 9,5. Друг Мишаня, кстати, был сыном героя-фронтовика, члена-корреспондента АН СССР. Присутствовали на вернисаже-презентации и другие авторитеты, как мы потом узнали.
Звучала английская, французская, немецкая, испанская, японская, греческая, голландская, шведская речь. Гости прохаживались с бокалами вдоль белоснежных балюстрад, делились впечатлениями от картин, а больше последними московскими сплетнями и новостями (приватизировал то-то и то-то, купил завод, корабль, шахту, нефтяное поле, «раскрутил» молодую поп-звезду) и планами на август (путешествие в Тибет, отдых на Лазурном берегу Франции, в Швейцарии, просто на даче в Жуковке или Барвихе, потому что «наверху неспокойно, мало ли что, лучше быть поблизости…»).
Невзначай я поинтересовался у авторитета (а быть может, коронованного вора в законе), нет ли у него знакомых в ОБХСС, мол, наседают.
– У меня?! – сделал он готовое к мгновенной и жесточайшей расправе лицо. – Среди ментов знакомых?!! Да я бы их, бля, всех… – Стальной клешней он чуть не ухватил меня за горло – я отпрянул.
– Понял. Вопросов больше не имею.
– Ты думай, что и у кого спрашиваешь, – выговорил мне Мишаня. – Уважение надо иметь…
– …Нет, вы посмотрите на этот чудный валер, на это дивное сфуматто! – восторгалась Наталья Аникина, художница, дочь первого советского посла в Латинской Америке, одетая, как всегда, несообразно смелости форм и слегка безумно. – Прелесть!..
Было чинно. Снимало западное телевидение, фотографы. Говорили об искусстве времен перемен и судьбах интеллигенции… Когда гости стали уже расходиться, внес некоторый диссонанс самый молодой Народный художник, достав из сумки пару бутылок водки и «докторскую» колбасу, которую тут же, расстелив на мраморном парапете фонтана газету, принялся резать крупными неровными синеватыми ломтями, а тех, кто отказывался выпивать из граненого стакана, изобличал в «обсере и срыве вернисажа». Приглядевшись, я увидел, что резал он «докторскую» на «Галерее». «Да ладно, Сергунчик! Что газета! Тебе журнал надо издавать иллюстрированный и не время от времени, а постоянно печатать там репродукции своего великого тезки, то бишь Присекина Сергея Николаевича! Возьми мои итальянские работы… Смотри на мир ширше! Он прекрасен! Давай выпьем за выставку и за твой будущий журнал!..»
Закончился вернисаж в мастерской художника Дмитрия Белюкина, любимого ученика Глазунова. По поручению живописцев земли Русской (во главе с Присекиным) трижды сбегав к Киевскому вокзалу за водкой, главный директор по продажам американского бизнес-центра Стивен Хоккинс уснул на полу мастерской, прикрывшись «Галереей».
На другой день, напившись «Алказельцера» и минеральной воды, Стив рассылал своим родственникам в США видеокассеты, на которые его супруга записала сюжет Бестужевой «Спасая русское искусство» в программе «Время». Родители, бабушка, дедушки, вся Америка, глядя на Стивена, умилялась до слез.

– …Так делаем мы крутой журнал или не делаем? – пытал я Юру Бычкова, уже обзвонив знакомых фотографов и борзописцев.
– Делаем, – в конце концов, вяло согласился он, когда я, напитавшись энергией земли фараонов на Красном море, вновь проявил рвение и прорвался сквозь охрану газеты «Центр plus» к своему бывшему однокурснику (который, видно, сам был уже не рад, что связался со мной).
Я рассказал чете Бычковых, каким вижу первый номер, какие всемирно известные корпорации могли бы дать рекламу, показал собственные фотографии, сделанные «мыльницей» в египетской Хургаде на фоне 5-звездного отеля, у бассейна с подсветкой, в баре с танцовщицей «живота», с бедуинами на закате в пустыне…
Короче, выделили в редакции комнатенку. Мол, делай, там видно будет.

Последнее обновление ( 16.11.2009 )