п»ї Сергей Марков
Место встречи Волги и Каспия-моря
14.12.2009

                                 МЕСТО ВСТРЕЧИ ВОЛГИ И КАСПИЯ-МОРЯ
                                                                        1.
   Гребу потихоньку, нашептывая строки великого астраханца Велимира Хлебникова  («Принадлежу к месту Встречи Волги и Каспия-моря, - писал он в автобиографии. – Оно не раз на протяжении веков держало в руке весы дел русских и колебало чаши»): «Волга-иволга, всегда золотая, золотисто-зелёная!», прислушиваюсь к тишине, шелесту камыша, журчанию протоки, одной из восьмисот проток, которыми Волга входит в Каспийское море.
   Невозможно, думаю, сосчитать реки, речушки, ручейки, ключи, собирающиеся со всей европейской территории России и впадающие в Волгу. Проплывает мимо пустая бутылка 0,7 из-под портвейна с пробкой – откуда? Быть может, выпили портвейн где-нибудь в Елабуге, что на Тойме, или даже на самом Валдае. Сколько она плыла сюда? Или вот самодельный поплавок – пробка со спичкой, - я выловил его утром, когда купался. Где тот мальчишка, что упустил его, - в Кимрах, в Саратове или на моей малой родине, в посёлке Новомелково Калининской (Тверской) области?
   Дельта – треугольник, основание которого по кромке Каспийского моря тянется с запада на восток на двести с лишним километров. Две стороны его образуют крупные протоки Бахтемир и Кигач. Есть и биссектриса – третья большая протока, выходящая к открытым мелководьям авандельты, раскатам, как называют их здесь.
   Больше половины добываемой в России рыбы давал когда-то Волго-Каспийский район, и две трети её вылавливалось в Северном Каспии и в низовьях дельты. На весь мир славились здешние осетры, чёрная икра. Всего было вдоволь.
                                                Вот там-то, брат, там золотое дно:
                                                Белугами полнёхонько-полно!
                                                Осётр, тюлень, севрюга… словно в сборе!
                                                Уж прибыльно! В весенний ранний лов
                                                Кишмя кишат они у берегов,
                                                Сплошной стеной стоят под учугами!.. –
Писал Иван Сергеевич Аксаков, проживший в Астрахани около года.

 …Здесь, в Астраханском заповеднике, вспомнилась мне одна из университетских лекций по истории Древней Руси, которую читал нам легендарный профессор истории Орлов. Отчего-то прежде мне казалось, что об охране природы в прошлые времена особенно не заботились, такое обилие всего было: дремучих лесов, чистых рек, нетронутых земель, зверья, птиц, рыб, - судя даже по сказкам, былинам, песням. Но ещё в «Русской правде» - основном дошедшем до нас памятнике древнерусского права, принятом на съезде Ярославичей в Вышегороде примерно в 1072 году, есть статьи, ограничивающие добычу зверья и птиц, оберегающие природу. Леса в то время делились на «хоромные», то есть годные для строительства, и «пашенные» - для раскорчёвки под пашню. Никому не принадлежавшие леса и земли назывались «дикими полями». Статья 75 «Суда Ярослава Владимировича» предусматривала крупные штрафы за самовольно срубленные деревья, причём штрафы не только в пользу владельца земель, но и пользу государства.
   В XIII веке князь Владимир Волынский заложил основу будущего заповедника Беловежской пущи. В XIV-XVII веках учреждались «засеки» - заповедные леса военного значения. В «засечных лесах» деревья были повалены широкой полосой в сторону возможного нашествия врага, что делало их непроходимыми для конного войска. Никому, кроме ратников охраны, не разрешался вход в засечные леса, и запрет этот сберегал крупных животных и птиц, как в заповедниках. В XVI-XVII появилось несколько царских указов об ограничительных мерах по отношению к важным пушным зверям. При царе Алексее Михайловиче были приняты указы, в которых определялись сроки охоты, запретные для охоты зоны, привилегии царя на охоте, санкции к нарушителям и так далее. Большое внимание уделялось соколиной охоте. На Семи островах у Мурманского побережья был создан заповедник для сохранения гнездовий сокола-кречета. Запрет на охоту был введён для окрестностей Москвы, оберегались заповедные леса под Рязанью.
   Очень высоко ценился бобровый мех. Некоторые земли обменивались и покупались лишь из-за того, что на них по берегам рек водились бобры. И поэтому естественным казалось в случае переселения бобров за пределы владений помещика возвращать их на прежнее место. Но статья 214 «Уложения царя Алексея Михайловича» гласила: «А будет у кого-нибудь в вотчинах или поместных угодьях будут бобровые гоны, а с иными вотчинами и с поместными угодьи те бобровые гоны будут смежны: и тех смежных угодий помещикам и вотчинникам из тех бобровых гонов бобров отгонять не велети ни которыми делы. А будет те смежные помещики или вотчинники сами или люди и крестьяне их из чьих угодий бобры чем отпужают или бобры насильством побьют или покрадут: и в том на них будут челобитники, и в суде сыщется про то допряма: и на них велети истцам за те бобры поправити деньги по указанной цене. А будет бобры из чьего угодья выйдут в иное чьё угодье, и учнут водиться в новом месте, а старое гнездо покинут и тем бобровым угодьям владети тому, в чём угодье учнут они в новее водиться, а прежнего угодья помещику или вотчиннику до того нового бобрового гнезда дела нет».
   При Петре Великом особенно много внимания уделялось охране лесов. В малолесистых районах запрещалось использовать лес на дрова и приказано было для отопления разрабатывать торф. Один из указов предусматривал охрану лесов по берегам рек в 20 – 50-вёрстной полосе. Леса эти, как водоохранные и корабельные, были объявлены заповедными. «Дубъ всякой, илимъ, вязъ и сосну толстую, а в другихъ местахъ, которыя и далье указныхъ вёрстъ, дубу, кроме самой нужды, не рубить; а буде на какиiе заводы дуб понадобитца или въ артиллерiю, брать указы из адмиралтейства» - это было написано рукой самого Петра. Специальные указы предусматривали посадку леса в южных районах. Под угрозой сурового наказания помещикам на собственных землях запрещалось рубить дубовые леса. Принадлежащие заводам леса было приказано разделить на 25 – 30 лесосек, из которых вырубать ежегодно разрешалось только одну, обеспечивая на ней лесовозобновление. Были заложены городские леса в Москве и Санкт-Петербурге, «Аптекарский» (ботанический) сад в Петербурге.
   Охранялась при Петре чистота воды в реках, особенно в Неве. В реки, каналы, гавани строжайше запрещалось свозить мусор, засорять корой, щепой при обработке леса, сбрасывать балласт с кораблей… «Устав о рыбной ловле» и многие другие указы запрещали хищнические способы ловли рыбы, охраняли нерестилища. Ряд указов оберегал и наземных животных, предусматривая ограничения на добычу соболя и бобра, запрещая охоту под Москвой, добычу лосей под Петербургом. Начато было и изучение природных ресурсов России.  
   А капитализм русский в своём отношении к природе мало чем отличался от западного. От американского – до завоевания Дальнего Запада в его прериях паслось больше 75 миллионов бизонов, а к началу XX века их осталось всего 400! «Первобытную природу Америки не покоряли, - писал историк Д. Трефтен. – Её в буквальном смысле слова забивали насмерть». И в России была та же история: истреблялись леса, звери, птицы, рыба – всё обращалось в деньги, в движимое и недвижимое имущество.
   Московское общество испытателей природы, основанное ещё в 1805 году, Общество любителей естествознания, антропологии и этнографии, Русское общество по акклиматизации животных и растений, Русское географическое общество публиковали статьи по охране природы, доказывали необходимость организации заповедников в научных и эстетических целях. Петербургское общество покровительства животным и Общество по охране природы в селе Хортица Екатеринославской губернии ставило своей задачей «охранение животного, растительного и минерального царства природы» и «распространение в местном населении понятий о разумном пользовании дарами природы».
   На частные средства создавались заповедники: на Камчатке, на юге Малороссии в Аскания-Нова, в Лагодехском ущелье на Кавказе. Рижское общество естествоиспытателей создало заповедники на островах Сааремаа и Морицсала. По проекту Русского географического общества в 1916 году был принят первый в России закон, предусматривающий государственное право организации заповедников в научных и культурных целях. Приблизительно в то же время членами Петровского общества исследователей Астраханского края принят проект создания заповедника в дельте Волги, разработанный Владимиром Алексеевичем Хлебниковым. По службе Хлебников (отец знаменитого поэта) был попечителем калмыков, а по таланту и призванию – орнитолог, зоолог, агроном, лесовед… «Каждая форма, - писал он, - хранит в себе тайны для будущих исследователей и, будучи истреблена, уносит эти тайны навсегда с собой».
   Истребляли астраханскую природу нещадно, безжалостно. По всей России шли слухи об астраханских рыбных кладбищах – купцы Беззубиков и Сапожников, одни из богатейших в империи, миллионщики, закапывали тысячи тонн рыбы в землю, чтобы поднять на неё цены.
   Были разорены и разгромлены места концентрации ямной рыбы – стерляди, и к началу XX столетия она потеряла промысловое значение, практически исчезла.
   На внешнем рынке торговали эгретками – удлинёнными ажурными перьями больших белых цапель, их брачными нарядами, самым модным в то время украшением дамских шляп в Европе и Америке. Известный зоолог В.Н. Бостанжогло писал: «…ни одна птица не служит предметом таких вожделений, как белая цапля…» И цапли стали стремительно исчезать. Уничтожались целые колонии водных птиц, шкурки которых шли на изготовление «меха». В 1903-м году одной французской фирмой было скуплено больше ста тысяч шкурок крачек. Сотнями тысяч вывозились птичьи яйца – на мыловаренных заводах Европы из них делали душистое мыло. Почти совсем исчезли лебеди, фазаны, колпицы, каравайки… В далёком Китае из сайгачьих рогов делали лекарство – и сайгаки исчезли в дельте Волги, хотя было их когда-то видимо-невидимо…
   Профессор Б.М. Житков, под руководством которого в дельте работала научная экспедиция, заявил о срочной необходимости организации заповедника. Началась империалистическая война. Потом гражданская. Зимой 1919 года в Москву к В.И. Ленину приехал депутат Астраханского губисполкома агроном Н.Н. Подъяпольский, убедил – и Ленин, несмотря на тиф, разруху, голод, отдал распоряжение о немедленной организации заповедника в дельте Волги. Буквально через три месяца после встречи Астраханский – первый советский заповедник – начал своё существование.

 …Гребу, сражаясь с комарьём (комариных личинок здесь, говорят, больше 20 тысяч на один квадратный метр!), и думаю: как же хорошо! Вновь вспоминаю ни на кого не похожего астраханца Велимира Хлебникова, простые и чистые юношеские стихи будущего будетлянина, Первого Председателя Земного Шара:
                                            Мне мало надо!
                                            Краюшку хлеба
                                            И каплю молока.
                                            Да это небо,
                                            Да эти облака!
   Небо светлое, не такое, как на Севере, но светлое, и звёзды негромкие, приглушённого нежно-голубого цвета. Журчит протока, тихонька шумит, шипит, шепчется камыш. Ивовые острые листочки поблескивают в лунном свете и кажутся синими. Кто-то бродит на том берегу, то и дело замирая и прислушиваясь, и кто-то будто пристально на меня смотрит из камышей. Я чуть ли не боязливо и как-то похотливо улыбаюсь, вслушиваясь, вглядываясь, думая о болотницах, болотных русалках, с чувственной любовью, эротично изображённых Мельниковым-Печерским:
 «В светлую летнюю ночь сидит болотница одна-одинёшенька и нежится на свете ясного месяца… Её чёрные волосы небрежно раскинуты по спине и плечам… Глаза – ровно те незабудки, что рассеяны по чарусе, длинные, пушистые ресницы, тонкие, как уголь, чёрные брови… только губы бледноваты, и ни в лице, ни в полной, наливной груди, ни во всём стройном стане её нет ни кровинки… Только завидит болотница человека – старого или малого – это всё равно, - тотчас зачнёт сладким тихим голосом, да таково жалобно, ровно сквозь слёзы, молить-просить вынуть её из болота, вывести на белый свет, показать ей красно солнышко, которого сроду она не видывала…»
                                                                     2
   Вертолёт, на котором с учёными я намеревался облететь все три участка заповедника, утром не прилетел; позвонили в город, но нам ничего толком не ответили. Орнитологи переоделись и пошли работать в лабораторию, а я с главным лесничим Геннадием Емелиным и таксидермистом Лёшей Нестеровым сел в моторку, и мы спустились на раскаты, потом пошли вдоль култуков, мелких заросших камышом и чаканом заливчиков, на запад. Солнце припекало, я снял майку и с удовольствием подставлял ему спину.
   В моторке, идущей почти на полном ходу, трудно говорить. Я стал было спрашивать: а это что? А вот это? А вон там что за цветок? Что за птица над протокой, ериком? – Геннадий отвечал, сложив ладони рупором, но ничего почти разобрать было нельзя, и он махнул рукой.
   Ветер с каждой минутой теплел, приятно было вдыхать его и глотать. У Волги особенный запах. Ещё в детстве замечал, как отличается её запах (из посёлка Новомелково на Волге, где я всегда проводил лето, мы с отцом часто ездили рыбачить на Валдай, на другие озёра и речки, на море, а у себя на большой Волге ловили щук, окуней, плотву чуть ли не каждый божий день, на утренней и на вечерней зорьках) от запаха Москвы-реки, или Десны, или Оки, - у Волги запах, в котором, кроме обычных речных, множество запахов, особенно после дождя: сосновой смолы, свежего огурца, клевера, грибов, сметаны… Быть может, мне просто казалось – в детстве многое кажется. Но у Волги всё-таки запах особый.  
   Мы остановились в небольшом култуке, чтобы понаблюдать за утками: их была целая колония, и с брызгами, с шумом, напоминающим шум московского Садового кольца, они перемещались вдоль берега. Растаял над раскатами гул нашего мотора – стали успокаиваться и утки.
 - Вон караваечки пошли, - кивнул Лёша.
   Он всех птиц так называет – прибавляя ласкательные суффиксы: бакланчики, дрофачки… Он часами может за ними наблюдать, как могут некоторые стоять, скажем, в Дрезденской галерее перед «Сикстинской» Рафаэля или перед «Спящей Венерой» Джорджоне, и смотреть, смотреть… Отец Лёши, Александр Андрианович, старейший работник заповедника, говорил, что беспокоился, когда сын ушёл в армию: мол, увидит мир, с людьми пообщается и не вернётся уж, что он здесь, в глуши забыл? Но Лёша, отслужив и окончив техникум, вернулся. Зов крови, видимо. Зов предков. И прадед, и дед, и отец, в шутку называющий себя Камышовым Котом, родились и всю жизнь прожили в дельте Волги, охотились, рыбачили, охраняли дичь и рыбу… «Что больше всего радует, - говорил мне Александр Андрианович, - красоту Лёшка понимает! Любит и понимает! В нашем деле это главное. Видел, какие розы, какие георгины у нас на участке? Это всё Лёшка… Уйду я – он останется. А мне спокойно будет».

 …Первый выстрел услышал только Лёша. Второй и потом дуплет - и мы с Геннадием. Стреляли где-то западней, на границе заповедника с охранной зоной. Лёша завел «Вихрь», и мы помчались в ту сторону. Геннадий вытащил из чехла и зарядил карабин; разгладил темно-рыжую лопатообразную свою бороду. И Геннадий, и Лёша были сосредоточенны, но спокойны, раскаты до самого горизонта залиты были солнцем, над ивами медленно летели, будто плыли, трое лебедей... Всё вокруг было так мирно, благостно, что показалось, будто меня разыгрывают с браконьерами. Хотя какой смысл? Бензин жечь ради этого, много бензина, идём ведь мы на полной скорости...
 - Вон они, — сказал Геннадий.
   Браконьеры развернули лодку и попробовали, опередив нас, выйти из култука, но поняли, что не успеть; тогда они снова резко развернулись и скрылись за камышами.
 - Срезай, - сказал Геннадий. - В протоку. У кордона перехватим.
   Алексей свернул, лодка накренилась и зачерпнула воды, я едва удержался в ней, схватившись за борт.
 - Уйдут, - сказал я. - Нас трое, их двое, притом один маленький, щуплый. И лодка у них вроде короче. Уйдут.
 - Не должны, - сказал Геннадий и, точь-в-точь как в каком-нибудь боевике, погладил приклад карабина. - Не должны уйти.
   И вспомнилось, как позапрошлой зимой гонялись мы за браконьерами со старшим охотоведом Уссурийского района Иваном Григорьевичем Лещенко. Мороз был градусов тридцать пять да еще ветер. Весь день ездили по кордонам, а когда стемнело, поставили «козлик» в низких дубовых зарослях на сопке и стали караулить «светилыциков» — браконьеров, которые слепят, гонят по дороге и бьют зверей на ходу с машины. Печка работала плохо, ноги деревенели, и приходилось их растирать. Тьма кромешная. Лещенко курил одну «беломорину» за другой и рассказывал всякие уссурийские истории: как медведь снял двум охотникам скальпы, как погналась тигрица за мотоциклистом, как бросился тигр на охотника, наступившего ему случайно на хвост, торчавший из зарослей... Но это были случаи редкие, о них говорило всё Приморье. А вот двуногие хищники, браконьеры - они опасней, и стычки с ними чаще случаются, чем с тиграми или с медведями. Лещенко рассказал мне несколько таких историй, что я диву дался: кто при зарплате восемьдесят-девяносто рублей идёт работать егерем?
 - А никто почти и не идет, - сетовал Иван Григорьевич. - Денег мало — это во-первых. А во-вторых, вот что... Не хотелось, ага, говорить, но не молчать же, не скрывать! Вот, к примеру, мало ли, всё случиться может... ну, вот, скажем, хлопнут меня, ага... Или там ранят... Ага. А судить их будут, значит, как обычно.
 - Что значит, как обычно?
 - А то и значит, - разгорячился вдруг Лещенко,— что или я чего не понимаю, или есть, к примеру, я вот, ага, представитель власти... Прав я?
 - Правы, конечно.
 - Так и ответственность должна быть, как за покушение на представителя власти! Давно, давно пора нас в этом смысле к милиции или, в крайней мере, к дружинникам приравнять, чтоб знали, ага, чтоб... У меня такое мнение! А то ведь сколько, если в общем масштабе взять, нашего брата на тот свет спровадили...
   И той же ночью я убедился, что Лещенко был прав. Нет, его не убили, не ранили и вообще ни в кого не стреляли. Но разговаривали «светильщики», которых мы догнали, смотрели на охотоведа так, будто у них все права, а у него если и есть, то какие-то фиктивные, на бумажке. Их было трое, один постарше, двое помоложе. Волками смотрели.
 - А тебе-то не один хер? - хрипло рявкал старший в ответ на какие-то слова Лещенко. - Ну и что такого?..
   Лицо старшего, мертвенно-белое в свете фар, изрытое, перекошенное, явно внушало опасения. Перед тем как выпрыгнуть из машины, Иван Григорьевич сунул мне свой наган двадцатого года выпуска, из которого мы накануне стреляли.
- Это в самом крайнем, Алексеич, - бросил мне Лещенко.
   Я хотел спросить, что означает «самый крайний», но не успел. И не выдержал-таки. Из-за включенных фар браконьерам меня не было видно, они думали, что Лещенко один. Когда в ответ на его требование сдать оружие старший послал охотоведа в короткое эротическое путешествие, как говорится, и повернулся к своей машине, я выскочил. Лещенко, воспользовавшись замешательством, которое произвел наган в моей руке, обезоружил старшего, а младшие сами поспешно сдали обрез, тут же начав канючить.
 - Я вообще-то один редко работаю, - пояснил мне потом Лещенко, — ага. Тем более ночью. Но бывает... А что поделаешь? Не хватает егерей.
 
 ...Астраханских браконьеров мы настигли довольно быстро.
   Метров с пятидесяти я увидел, что в лодке мужчина и мальчик. И когда мы ещё приблизились, мужчина выбросил в камыш один за другим несколько предметов.
 - Пальни в воздух, Ген, — сказал я.
 - Зачем шуметь? - удивился Геннадий. - Заповедник же...
 - А моторы?
 - К моторам птица привыкла уже... Слева их обходи, Алексей!  
   Потом мы с Алексеем вернулись и насчитали в камышах и на воде семнадцать убитых крякв, чирков-трескунов, шилохвостей и большую красивую цаплю, а Геннадий тем временем составлял протокол. Браконьеры, отец и сын, очень были похожи друг на друга - оба белобрысые, угрюмые. У мальчика трясся сморщенный подбородок; вытирая нос то одним, то другим рукавом, готов был разреветься, но держался и молчал. Он был в маленьких кирзовых сапогах, в пиджачке, и я, глядя на него, вспомнил, как мы с отцом охотились на Волге, как прыгал я в воду вместо собаки и приносил подранков...
 - Может, отпустим? – предложил я.
 - Забыли тебя, корреспондент, спросить, - отрубил Геннадий.
   Тяжёлый осадок остался на душе от встречи с браконьерами. Мальчуган, в конце концов, разревелся, и мы узнали постепенно, что у старшей его сестры послезавтра свадьба, и приехал в отпуск его двоюродный брат, который служит на Тихоокеанском флоте, и мамка у них очень болеет...
 - Тихоокеанский флот, свадьба – это всё хорошо, а цапля-то что вам плохого сделала? – поинтересовался Алексей. – Они ж доверчивые, небось, шагов с десяти били?
 - Угу, - промычал, вытирая сопли, мальчишка.
 - А для чего? Чем она тебе не угодила?
 - Красивая. Чучело хотел сделать.
 - Сам ты чучело…
   Вечером, сидя на кордоне за чаем, мы старались говорить о другом: о зарплате егерей, которая здесь ещё меньше, чем в Приморье, потому что нет никаких надбавок, о праве на ношение нарезного оружия, о прошлогоднем пожаре, вспыхнувшем от роторной косилки, которая прокашивала противопожарные пятисотметровые полосы, и при ветре около двадцати метров в секунду выгорела громадная территория, потому что зелёный тростник летом горит, как порох, а техники для борьбы с пожарами у заповедника нет никакой; пожар этот, конечно, нанёс заповеднику больше вреда, чем все браконьеры, вместе взятые.
 - Да ничего ему не будет! — раздраженно вдруг махнул рукой Геннадий. - Ну без дичи свадьбу сыграют. Ну оштрафуют его... А может, вообще ничего не будет. Сколько раз уже - передаем документы в охотинспекцию, в рыбохрану, и годами тянется резина, волокита бумажная. У нас у самих никаких прав нет, одни обязанности. Ладно, если такие, как сегодня, браконьеры: они и охотились-то не в заповеднике, а в охранной зоне, и не удирали особо...
 - Да?
 - Полчаса на моторке - это что! Неделями гонялись на вездеходе — за вездеходом... А в том году случай был. Забрались сюда двое парней на мотоцикле. За кабаном. Егерь наш, человек опытный, пожилой, перехватил их, они сперва вырвались, угнали. Полдня он их выслеживал, снова перехватил: выходит, вытаскивает пистолет... А парни - пьяные были вдупелину, сбивают его, и, падая, егерь стреляет случайно. Что случайно, это точно, потому что не первый раз с ним подобное, он знает, чем может кончиться. Рана у одного из парней совсем пустяковая, почти царапина. Но десять лет почти влепили нашему егерю за эту царапину. Представляешь, двое сопляков, пьяные, в заповеднике, без охотничьих билетов, без прав на мотоцикл, который, как потом выяснилось, они угнали... и десять лет! Спасибо нашему директору, Александру Григорьевичу, чуть ли не до самых верхов дошёл, но спас человека от тюрьмы. И не просто человека, не просто егеря — ветерана войны и труда... А нервов сколько это стоило! Не понимаю, что за отношение такое к егерям, к людям, охраняющим природу?.. Или вот осетров взять – ты хоть представляешь, какой это бизнес? Миллионы делают на икре! Вот помяни моё слово, если так и дальше пойдёт, к началу следующего века только на той стороне, в Иране осетры останутся!..
                                                             3.
   И говорили мы еще с Геннадием Емелиным, с орнитологами заповедника о том, имеет ли вообще сейчас, когда так мало осталось на земле живого, охота право на существование?
   Старший научный сотрудник Астраханского заповедника Герман Михайлович Русанов считает, что охота — удел юности. Всю жизнь стрелять, убивать - нельзя, слишком много горечи скопится в сердце, потому что всякое убийство - горечь, от этого никуда не деться, и лишь в юности порой не задумываешься, не понимаешь, не чувствуешь. И ещё Русанов считает, что если уж охота - так охота красивая, хоть чем-то напоминающая ту, которую описывали Толстой, Тургенев, Аксаков, Некрасов, Пришвин...
 - Эстетику охоты мы утратили, вот что. Я не говорю об охоте с легавыми, с соколами... А всё-таки. Одно время я выписывал журнал «Охота и охотничье хозяйство», но не припомню, чтобы там упоминалось об этом. А это ведь, может быть, и главное?
    Я вспомнил разговор с писателем Георгием Семёновым - весной был у него в гостях во Внуково. Начали мы с охоты - у Семёнова есть прекрасные охотничьи рассказы. Потом заговорили о том, чему посвящено практически все его творчество: о человеке в природе, о человеке - неотъемлемой частице природы.
   Семёнов говорил, что не грех снова и снова напоминать людям о сохранившейся ещё красоте земли. О чистоте не тронутых промышленными сбросами рек, о лесной глухомани, в которой живут еще редкие птицы и звери. Бороться за сохранность окружающей среды можно и должно всеми доступными средствами. Природа диктует человеку свои законы. И нарушать эти законы не менее преступно, чем законы юридические, собранные в уголовном и прочих кодексах. Только в отличие от них природа карает и невиновных, еще даже не родившихся.
   С холма поверх невысоких берез видна была многоэтажная окраина Москвы, а вокруг стояла подмосковная тишина: стучала за лесом электричка, грохотали, гудели машины на шоссе, ревели самолеты, взлетающие и заходящие на посадку. Я спросил Семёнова, что он думает по поводу отношений природы с городом, крупным городом?
 - Я не так давно был в Хельсинки. Коренные жители там называются босоногими хельсинкцами. Вот и меня можно было бы назвать босоногим москвичом. Москвич я в четвёртом или пятом поколении, то есть любовь ко всему, что связано с большим городом, у меня в крови. Мой дед по отцу был страстным любителем рыбной ловли. Как рассказывала бабушка, у деда на Москве-реке в районе нынешнего Большого Каменного моста стояла лодка, с которой он ловил язей и плотву в чистой и рыбной тогда реке. Мой отец, тоже не чуждый рыбацкой страсти, заразил ею и меня. Мы исходили с ним всё Подмосковье и много раз ловили рыбу с берегов Москвы-реки. И всю жизнь город для меня - тоже как бы природа, своеобразная, хотя писать, о городе очень трудно: только начнёшь описывать какой-нибудь кривой московский переулок, а глаз невольно ищет дерево, растущее за оградой, жёлтый лист на тротуаре, дождевую лужицу на мостовой, облака над крышами.
   Человеку в наше время - я имею в виду жителя большого города, являющегося чем-то вроде замкнутого микромира в макромире, - необходима время от времени разрядка. Отдых. Освобождение от стрессов. Если этого нет, то один замкнутый мир неизбежно сталкивается с другими, и к добру это привести не может. Побольше бы Москве и многим городам островков, оазисов природы, как в Киеве, в Ереване, где можно послушать плеск волн, шум листьев.  
 - А вообще-то, природа равнодушна, — помолчав, как-то вдруг сказал Георгий Витальевич. — Нельзя её очеловечивать. Никто, кроме человека, не знает о неизбежности смерти. И это, думаю, прежде всего сделало его царем природы. Преступнейшая философия: после нас хоть потоп. Никакие заповедники не спасут, на мой взгляд, если не создавать неустанно «заповедников» в душах людей. И необходимо снова и снова показывать людям красоту жизни, природы, учить её видеть, слышать, осязать. Но я против сантиментов в отношении к природе! Против сюсюкающей любви!.. К природе надо относиться как к дому, который нас приютил на некоторое время, но который мы неизбежно оставим тем, кто придёт после нас. Настоящий, воспитанный человек никогда не оставит после себя хлама, выбитых окон, прогнивших половиц, обрушившихся стропил... И не станет обливаться слезами умиления при виде своего дома, а вместо этого возьмёт молоток, гвозди и что-нибудь приколотит нужное, подкрасит, хотя, конечно, и ему доставит наслаждение, утомившись от трудов, взглянуть на дом со стороны на закате или вот солнечным утром, как сейчас...
 - Если собрать всех зверей и птиц, убитых героями русской литературы, - сказал я, всех пойманных рыб, то можно было бы создать неплохой заповедник, не правда ли?
  - Нет, не думаю. Действительно, охота, рыбалка - традиционные для нашей литературы темы. Вся почти русская литература, как ни одна, может быть, другая литература в мире, наполнена природой, пристальным вниманием к тончайшим её проявлениям, изменениям: Толстой, Тургенев, Аксаков, Бунин, Пришвин... Невозможно перечислить всех тех, кто подарил нам замечательные страницы о природе, научил любви к ней, завещал нам воспевать и беречь её. Но русская охота никогда не была убийством – у Майн Рида, например, убивают зверья в сотни раз больше! Охота для русского - как своеобразная исповедь перед самим собой и перед вечным, безгрешным, тем, что умеет понять и простить. Всегдашняя мука - выворачивающая душу, выжигающая скверну, очищающая. А что касается вреда от нормальной, по законам, охоты, то говорить об этом несерьезно, по-моему. Охотник, не браконьер, не тот, кто глушит, расстреливает с вертолетов, ночью, слепя фарами, бьёт беззащитных, а истинный охотник, неспособный к подлости по отношению к живому, - такой охотник не принесет вреда природе, я убежден в этом. Промышленные отходы приносят неизмеримо больше бед, чем охота. И не только отходы. И вот еще что важно, крайне важно: со школы, с раннего детства нужно учить человека любить, щадить живое...
   Мне вспомнились школьные уроки биологии. Творилось нечто невообразимое. «Стручок», как мы прозвали учителя, то и дело выбегал из класса, воздевая руки, а когда возвращался, мы снова принимались гудеть с закрытыми ртами, стучать по партам, булькать... Я часто думал: почему? С чего началось? И недавно вспомнил. Стручок (ни фамилии, ни имени учителя, к сожалению, я не помню) добивался, и все об этом знали, чтобы школа наша стала специализированной, с биологическим уклоном. И мы, человек пять завзятых голубятников, пришли к нему. На балконах и окнах родители не разрешали нам сооружать голубятни, чердак заколотили, в соседний громадный двор, где была двухэтажная голубятня-питомник, нам ходу не было из-за тамошней шпаны, с которой мы были, мягко говоря, не в ладах.
   Мы пришли к Стручку. Нет, ответил он. И как мы ни просили, ни умоляли поговорить с директрисой, чтобы разрешила нам построить голубятню на школьном дворе, а работали бы день и ночь, видит бог, и не нужно было бы нам никакой помощи, сами бы справились, как справились с хоккейной «коробочкой» незадолго до этого и выровняли футбольное поле, — нет, отвечал нам Стручок. Мало того, он выступил на собрании с обличительной речью: мол, и по программе-то мы абсолютно не успеваем, сплошные двойки, а голубятня вовсе отвлечёт, и хулиганим мы на уроках, все голубятники — отпетые хулиганы и потенциальные уголовники. Не все, тихо сказал Славка Безднин, но Стручок его не слышал. И на следующем же уроке Славка с Пашкой Серегиным отомстили - отравили в кабинете биологии инфузорий, рыбок, а самому Стручку подбросили в выдвижной ящик стола дохлую ворону. К добру это, естественно, не привело.
                                                               4.
   Ну вот и с вертолета поглядел я на дельту: камыши, которые правильней называть тростником, протоки, заросшие култуки, ивы, кое-где небольшие песчаные пляжи и раскаты, раскаты - до самого Каспия. Птиц немного - в августе они прячутся и прячут своих подрастающих детёнышей. Колонии уток, заканчивающих линьку, сбивающих маховые перья, караваек, пеликанов, лебедей... Русанов сказал, что в дельте сейчас около двухсот тысяч пар лебедей, а во время создания заповедника их почти не было - ни кликунов, ни шипунов, ни малых. Прошлая зима была суровой, и около 33 тысяч лебедей замерзло, в основном на северо-восточном Каспии. Ничего нельзя было поделать. Много лебедей осталось вдовыми.
 - А правду говорят насчет лебединой верности? — спросил я, когда вечером мы сидели у костра в ожидании ухи.
   Русанов усмехнулся. Взял палку, стал ворошить угли, не обращая внимания на комаров.
Я вспомнил, как Шерлок Холмс по внешнему виду человека определял род его занятий. Не очень себе представляю, чем, например, инженер сейчас отличается от хирурга, но людей, всю свою жизнь посвятивших работе с животными, а особенно с птицами, отличить, по-моему, несложно.
   Вообще, может показаться иногда, что человек произошел не от обезьяны, не от коровы, как считал Остап Бендер, а от птицы. В метро, например. Вон девушка в обтягивающих джинсах, заправленных в сапоги на высоченных каблуках, — чем не цапля? А на эскалаторе бантастая лимонная голубка (есть такая порода) воркует что-то на ухо орлу. Скачет по лестнице на переход взъерошенный воробей с портфелем. Напротив в вагоне дремлет с газетой в руках филин. У дверей — павлин в красно-сине-зеленой куртке с поднятым воротником. Двери открываются, и входит, озираясь, покачивая головой, курица, за ней два петуха. А на следующей станции с грохотом вламывается в вагон толпа (с хоккея, должно быть) и к задней двери припечатанным оказывается вылитый цыплёнок-табака. А этот торговец фруктами на Черёмушкинском рынке – чем не сокол?
    И внутренне, характером многие люди, по-моему, напоминают птиц — кто орла, кто лебедя, а кто стервятника.
 -...Насчет лебединой верности? - пожал плечами Русанов, похожий на птицу редкую, чуткую, в любой момент готовую вспорхнуть, хоть и работает Герман Михайлович в заповеднике уже лет двадцать после окончания летно-технической школы и сельскохозяйственного института. - Был у нас такой случай. Могу рассказать, если интересно. В городе есть небольшой пруд, принадлежащий заповеднику. Жила в нём пара белых лебедей. Плавали они между кувшинок и лотосов, все ими любовались, кормили, детишек на их фоне фотографировали. Полная идиллия. Но привезли нам из-под Москвы, из Звездного городка, от космонавтов, чёрного лебедя - этакого заморского красавца. И тут же, буквально в тот же день белая лебедиха изменила с ним своему суженому, прямо на глазах бедняги. Мало того. Стали они вдвоём бить и всячески  преследовать  покинутого. И били до тех пор, пока однажды в воскресенье, когда никого из работников заповедника не было рядом, насмерть не забили. Вот вам и верность. А чёрные - жестокие. Очень жестокие. В ноябре мы подобрали крохотного белого лебедёнка, оставшегося без родителей. Отогрели кое-как на плитке, выходили. И пустили к изменщице — у Людмилы незадолго до этого от чёрного Руслана лебедята родились. Но убил его Руслан. Ударил малыша по голове — и убил.
 - Так что ж, Герман Михайлович, выходит, нельзя верить легендам?  
 - Можно и нужно. Обязательно. Я вам один случаи рассказал. Исключение, которое, говоря научным языком, подтверждает правило. Легенда о лебединой верности многие века живет...
   Поспела уха из сазана и жереха. Мы ели её деревянными ложками, с ржаным хлебом, огурцами, громадными, как дыни, оранжевыми астраханскими помидорами, густо посоленными крупной солью, и как ни старались комары, не могли они испортить нам аппетит. Потом пили сладкий, круто заваренный чай и говорили о воронах и грачах. Для меня грачи с детства были связаны с радостью — с первым душистым теплом, солнцем, мокрыми чёрными бревнами изб и черными на фоне ноздреватого снега кольями заборов, воздухом, будто вибрирующим, весело блестящей на дороге слякотью. А оказывается, они, грачи и все так называемые врановые, которые, конечно, полезны как «санитары», в последние годы расплодившись, приносят реальный вред: раскалывают яйца других птиц, уничтожают рис, арбузы, пробивают теплицы... Объем мозга у врановых больше, чем у других. Сообразительные, смелые, наглые, они способны гнездиться где угодно, даже на линиях высоковольтной передачи, могут лапами выхватывать из воды рыбу, вырывать у детей хлеб из рук, садиться на детские коляски и даже пробить клювом темечко младенцу. (Фантастичный и ужасный, в духе кинорежиссёра Хичкока мне рассказали случай: в одном из посёлков на Ахтубе молодой человек перестрелял около двух сотен ворон -  через неделю вороны расклевали его полуторамесячному сыну, оставленному в коляске у магазина, темечко.) Сам человек их создал, можно сказать, выпестовал. Десятки тысяч лебедей замерзли этой зимой на Каспии, но ни одной вороны или грача. Зачем замерзать, когда вокруг сплошные свалки, на которых и поживиться можно и согреться - столько всего человек выбрасывает на ветер!

 «...Наблюдения показали, что вороны действительно питаются яйцами и птенцами бакланов, серых цапель, квакв... поэтому намеченное заповедником уничтожение ворон вряд ли целесообразно».
   Это из книги «Рыбоядные птицы южных морей СССР и их вред», которую мне дал почитать Герман Михайлович Русанов. Имеется в виду Астраханский заповедник. Вышла книга в 1951 году, но и теперь, как говорится, равнодушным вряд ли кого-нибудь оставит, как и статьи в газетах той поры, авторы которых на основании «многолетних научных исследований» приходили к одному и тому же выводу: птицы наносят рыбному хозяйству страны колоссальный ущерб, поэтому и уменьшаются уловы рыбы. Особенно злостными вредителями были объявлены 65 видов цаплевых, 32 вида бакланов, 33 вида чаек, выпь, колпица, каравайка, розовый и кудрявый пеликаны... Публикации в газетах и книгах принимались как руководство к немедленным действиям - и разоряли гнезда, отлавливали доверчивых птиц специальными ловушками, массово, чуть ли не как воробьёв  китайцы чуть позже, отстреливали, выжигали камыши с десятками, сотнями тысяч неоперившихся птенцов. Сотрудники заповедника протестовали, боролись, их поведение не раз признавалось «нетерпимым», против некоторых даже были возбуждены уголовные дела. Что они могли, когда одно за другим поступали указания свыше, одно яростней и безумней другого?
   На чём же зиждились те «многолетние научные исследования»? Практически, на пустом месте, на легендах. Дело в том, что если спугнуть стаю бакланов, то на их месте можно найти довольно много мёртвой рыбы. Рыбу эту испуганные бакланы выбрасывают из своих зобов, потому что с грузом, да еще с абсолютно мокрыми перьями — копчиковая железа, выделяющая жировую смазку для перьев водоплавающих, у бакланов не действует, - быстро взлететь невозможно. Отсюда и легенды о глупости, о жадности бакланов. Учёные, если их можно так назвать, разрабатывали в своих кабинетах «способы истребления бакланов», давали «научно обоснованные» рекомендации о сжигании камыша во время «нахождения в гнёздах птенцов», а воронье жирело, помогая птенцов добивать.
 - Если бы рыбоядные птицы были уничтожены, - говорит Русанов, - разорвалось бы кольцо: рыба — птицы-ихтиофаги - зоопланктон - рыба. Все-таки я не могу поверить, что кто-то всерьёз полагал, будто стоит уничтожить птиц - и рыболовецкие колхозы станут выполнять планы, побеждать в социалистическом соревновании. Просто не могу. Это же фантастика! Для того чтобы утверждать это, необходимо не иметь никакого представления не то что об экологических законах, но вообще о природе. Да. И тем не менее, — Русанов берёт книгу и задумчиво её листает. - Я вот о чем думаю, хоть это, может быть, и не научный подход: долго ли природа еще будет терпеть наши над ней измывательства? Не какие-то отдельные виды птиц или животных, а природа в целом? Становление человека проходило в связи со всей окружающей природой. Невозможно отделить человека от биосферы. И ничто ни от чего нельзя отделить. Биосфера, как и вся наша планета, создана силами не только земными, но и космическими. И человек -  творение сил земных и космических. Он внес в биосферу труд, мысль. Создающаяся | с-ичас ноосфера — это человеческий разум, призванным спасти природу, землю, жизнь. Я когда студентом был, очень верил в ноосферу, в то, что она будет уже существовать через двадцать лет.
 - А теперь не верите?
  - Верю, - ответил Русанов. - Верю, хотя двадцать лет уже прошло. Но - верю, потому что без веры работа наша вообще невозможна. Сотни видов птиц и млекопитающих исчезло, и еще сотни и сотни - под угрозой исчезновения. Ещё в 1913 году председатель первой Международной конференции по охране природы Л. Форер говорил, что «истребление ценных видов растений и животных приняло в наше время действительно ужасные размеры и пора, наконец, всем благоразумным людям сойтись в твёрдом решении положить конец этому истребительскому неистовству и сохранить, насколько возможно, то, что можно ещё спасти... И фауна и флора представляют собой связанные системы: каждый вид обладает признаками и органами, сходными с таковыми же у других видов того же семейства или близких семейств; один дополняет и объясняет другой. Исчезновение какого-либо звена в общей цепи живых организмов составляет всегда препятствие для исследователя, подобно тому, как крушение моста разверзает пропасть у ног путника».
    Жили на земле голуби — необыкновенно красивые и грациозные странствующие голуби. Очевидцы вспоминали, что казались они столь же нескончаемыми, как вода в океане, как песчинки на его берегах. Когда их гигантские стаи взмывали ввысь, они заслоняли солнце и неисчислимые крылья поднимали настоящий ветер. По подсчетам учёных в одной стае было более двух миллиардов птиц! Ежегодно, возвращаясь после зимовки с побережья Мексиканского залива, они образовывали огромные гнездовые колонии на деревьях в старых лиственных лесах. В одной колонии насчитывали около трёх миллионов гнезд. Гнёзд на деревьях было так много, и они лепились так плотно одно к другому, что ветви порой обламывались под их тяжестью. Там, где голуби гнездились или ночевали, люди устраивали бойни. Стреляли, ловили сетями, сшибали на землю шестами, рубили деревья с гнёздами, убивали сотни тысяч, миллионы птиц и часто выпускали свиней, которые подбирали трупы птиц и выпавших из гнёзд птенцов. На всех рынках голуби продавались за бесценок. В городских парках устраивались увеселительные «охоты», мишенями для которых служили голубята месячного возраста. Но вскоре странствующие голуби стали редкостью - и в это долго не могли поверить, - а потом и вовсе исчезли. Последний странствующий голубь в мире - старая голубка умерла в Цинциннатском зоопарке. Всё, что осталось людям от этой птицы, — бронзовая мемориальная доска с надписью: «В память последнего странствующего голубя... Этот вид вымер из-за алчности и глупости человеческой».  
                                                           5.       
    У нас в стране каждый год кольцуют около полумиллиона птиц. В Москву, в Центр кольцевания на Котельнической набережной, возвращаются в конвертах кольца или специальные таблички с острова Врангеля, из Индии, Канады, Японии, Норвегии, Мексики, Греции, с Канарских островов...
    Белый гусь был спасён от полного уничтожения совместными усилиями учёных СССР и США. Договорились ученые наших стран о спасении казарки. Была советско-японская конвенция о птицах...
   Международное сотрудничество в кольцевании и составлении подробных карт перелётных маршрутов необходимо и вот ещё по какой причине. Всё чаще появляются в газетах сообщения о столкновениях самолетов с птицами. Индийской национальной авиакомпании, например, пришлось изменить из-за этого всё расписание полетов аэробусов, связывающих крупнейшие города. Крохотная птичка чирок-свистунок, которая почти никому в природе не может причинить зла, способна погубить сотни и сотни людей. А диких гусей вообще можно назвать терминаторами гражданской и даже военной стратегической авиации. Для отпугивания птиц от аэродромов применяется биоакустика - сигнал тревоги, записанный на плёнку. В некоторых аэропортах появились штатные сокольничие - стоит соколу взлететь, как все остальные пернатые в панике разлетаются. Но во время рейсов лайнерам могут помочь только карты-схемы с указанием высоты и точного времени птичьих перелётов.

 ...В Астраханском заповеднике кольцуют в год около 15 тысяч птиц. Я помогал орнитологам расставлять ловушки из сети, кольцевать уток - крякв, нырков, чирков, - и мы говорили о том, как многому человек мог бы научиться у птиц. Скажем, нарушение углеводного обмена - одно из тяжелейших заболеваний. Птицы абсолютно свободно, совершенно управляют своим обменом, переводя его из одного крайнего, смертельного для человека, состояния в другое, до, во время и после перелетов. Значит, в принципе это возможно? После перелётов птицы легко сбрасывают жир, которым, словно самолёт топливом, запаслись, - не исключено, что когда-нибудь это можно сделать и с патологически полными людьми.
   У птиц суточный ритм более чёткий, чем у человека, но птицы при перелётах легко меняют его, переходя на «ночную работу», хотя в принципе у них те же регуляторы, что и у человека. Некоторые люди многое бы отдали за то, чтобы научиться напряжённо, с полной отдачей работать несколько суток подряд, как птицы во время перелёта через океан...
   А дорогу как птицы находят!
   Помню, вышел я поздно вечером из квартиры, которую мои друзья незадолго до того получили, чтобы позвонить из телефона-автомата или стрельнуть у какого-нибудь прохожего закурить, точно не помню. Район новый, телефонов и прохожих мало. Свернул за угол, пересёк двор - один автомат «глотал» двушки, у второго была отрезана трубка. Пошёл к противоположному дому, через арку, через перекресток, мимо прачечной, овощного, булочной... И заблудился. Номер дома я у друзей спросить забыл и название улицы — тоже. Все дома были одинаковые в том районе. Плутал, плутал - впору было впасть в отчаяние от своей беспомощности, и это не в тайге, не в океане - в городе.
   Птицы отыскивают место зимовки за много тысяч километров.
   В детстве у нас с друзьями был почтовый голубь, которого мы продавали на Птичьем рынке девять раз, и он возвращался — из Сокольников, из Зеленограда, даже из Тулы. Споры наши на тему птичьих перелётов часто решались кулаками, но никто никому так и не смог ничего доказать. Опыты, помню, проводили: завязывали голубям глаза, красили им зачем-то перья, подвешивали к лапкам маленькие магниты, когда кто-то из нас вычитал, что голуби находят дорогу, чувствуя магнитные поля...
   У ученых много предположений. Некоторые считали, что молодые птицы осенью летят на зимовку за взрослыми, которые туда уже летали, а взрослые ориентируются на горы, реки, озёра, острова, свет ночных городов; что продвижение в сторону юга ощущается птицами, помогает придерживаться направления; что весной они возвращаются по знакомой дороге и останавливаются в районе прошлогодних гнездований либо там, где найдут благоприятные условия. Но молодые кулики, кукушки, скворцы и многие другие летят отдельно от взрослых. Какие ориентиры могут быть над Средиземным морем, Атлантическим и Тихим океанами? И как птицами может ощущаться приближение юга, если часто по дороге на зимовку они пересекают районы, где в это время уже холодней и меньше пищи, чем там, откуда они вылетели?
   Одна из самых распространенных теорий - способность птиц ощущать магнитное поле Земли и вообще сильный магнит. Под радиомачтами, телефонными проводами, линиями высокого напряжения, а особенно под телевизионными вышками по утрам во время перелетов можно найти много погибших птиц. Но разбиваются птицы и о действующие и о недействующие вышки. О неосвещенный памятник Вашингтону в столице США, высота которого 182 метра, за полтора часа разбилось около 600 птиц. Магнитные аномалии птицам ориентироваться не мешают - проводились опыты на Курской магнитной аномалии, в районе, где северный конец стрелки показывает на юг, но птицы абсолютно точно определяли направление.
   Недавно западногерманские ученые специальными влажными фильтрами изолировали у голубей органы обоняния, и голуби, вроде бы, теряли способность ориентироваться. Но и эта гипотеза была, в свою очередь, опровергнута...
   Точно установлено, что птицы способны к навигации, а это гораздо сложней, чем ориентироваться, то есть определять положение стран света и двигаться по азимуту. Золотистые ржанки с Аляски летят в Юго-Восточную Азию, некоторые из них зимуют в Новой Зеландии, пролетая около четырёх тысяч километров над океаном, останавливаясь на отдых на Гавайях или мелких коралловых островках. Журнал «Нью-Йорк таймс мэгэзин» писал, что найти в океане такие микроскопические кусочки суши было бы достойной задачей для пилота с навигационными приборами в кабине стоимостью во много сотен тысяч долларов и с помощью земных радиоустановок, стоящих миллионы; весят такие приборы сотни, тысячи килограммов, а красношейка-колибри - меньше пяти граммов.

 ...Окольцевав семнадцать уток и одного баклана, чуть не поранившего своим острейшим клювом мои непривычные руки, записав в специальный журнал номера, серии колец, дату, мы отправились искать следующее скопление уток.
   Дул лёгкий ветерок, и по воде стелилась золотисто-зелёная рябь. На листе сальвинии я заметил уютно примостившегося полосатого птенца чомги и в который раз пожалел, что не взял с собой фотоаппарат. Зачем? - рассуждал я. Столько мастеров, фотохудожников снимали Астраханский заповедник и вообще дельту Волги... Но не проходит и дня, чтобы я не пожалел об оставленном дома аппарате. Потому что такое – у каждого своё.
   Под куласом, небольшой плоскодонкой, поблескивали чешуёй стайки довольно крупных краснопёрок. По зарослям чилима, как по ковру, расхаживали жёлтые цапли. Куртины ежеголовника казались черными от густо облепивших мельчайших насекомых - хирономид.  
 - Пеликаны, — показал рукой Русанов. — В полёте на древних ящеров похожи, правда?
В заповеднике можно увидеть и услышать 270 видов птиц.
 - А это кто? — спрашивал я Лёшу Нестерова, сидящего в куласе напротив меня с закрытыми глазами.
 - Лысушки. Нежные птички. И казарочка за ними.
 - А это?
 - Чаечка серебристая, кто ж ещё так хохочет?
 - А это кто приближается?
 - Не слышу... А-а, сапурки.
 - Какие сапурки, типичные белые цапли.
 - Так это ж одно и то же.
   Вытянув длинные лапы, пролетают над нами семь больших белых цапель. Они смотрят на нас без волнения и без особого любопытства. Взирает на цапель и на всё пространство вокруг сидящий на толстой ивовой ветке орлан-белохвост. Тёмно-бурый, с массивным клювом, размером он с немецкую овчарку, а размах крыльев у него - два с половиной, а то и три метра. Орланы-белохвосты встречаются в Скандинавии, в Западной Европе, в Средней Азии, в Китае и Японии, но их осталось очень мало, они внесены в Международную Красную книгу и в Красную книгу СССР.
   Несколько лет назад сотрудники Каспийской орнитологической станции с помощью работников заповедника, охотничьих хозяйств и лесничеств определили примерное количество орланов-белохвостов в дельте Волги — около полутора сотен гнездящихся пар. Огромные свои гнезда, похожие на крестьянские избы где-нибудь на Севере или в Сибири, шириной два и высотой полтора метра, орланы-белохвосты строят на развилках деревьев из толстых сучьев, стволов, почти бревен. Одно и то же гнездовье, как правило (если, конечно, не разрушать), они занимают много, до ста и больше лет.
 - Я, когда пацаном был, - сказал Лёша, — взял себе недельного орланчика, а отцу не сказал ничего. Ну а в мае или в начале июня он улетел. И потом я нашёл его в камышах -  мёртвым. Родители-то не воспитывали его, ничему не учили... А у отца с кабанчиком было дело. Не рассказывал про Машку?
 - Нет. А что за Машка?
 - Пусть сам расскажет. Ты в музее-то нашем был?
 - Не соберусь никак. Там туристы косяками...
 - Попроси Андрианыча, чтобы с тобой пошёл. Отец много тебе интересного расскажет. Не пожалеешь. Купаться-то будем?
 - А как же!
   Мы отгребли к протоке, где глубже, разделись и прыгнули с куласа. Вода была, как в подогретом бассейне, даже теплей (цветение лотоса, кстати, начинается при температуре плюс тридцать). Быстрина выносила на раскаты, и приятно было сопротивляться, плыть кролем, баттерфляем, потом переворачиваться на спину, переводить дыхание и, оказавшись уже где-то между камышовыми уколками, в зарослях кувшинок, снова устремляться изо всех сил вперед и вверх...
   Лёша рассказал мне, как фотокорреспондент одного центрального журнала заблудился на раскатах. Компанией поехали на рыбалку, разделились, он остался один в куласе, пустил его по течению и стал фотографировать лотосы, птиц, сазанов. Стал блеснить и вытаскивать одну за другой щук, судаков, жерехов. Увлекся, а когда оглянулся, никого кругом не было, солнце лежало уже на горизонте. Сел на вёсла, грёб, грёб, содрал на ладонях кожу, отчаялся, но ещё больше заблудился, потому что камышовые уколки похожи друг на друга, как капли воды. Снова грёб... Прошли сутки, и прошёл еще день. Туман опустился, так что и с вертолёта найти его не было возможности. От усталости, от голода, солнца, комаров и страха начались галлюцинации: показалось, что где-то кричит ребенок. Вслушивался, грёб на крик, то исчезающий, то вновь появляющийся, временами совсем ясный: «Па-па!..» Кричал не просто ребенок — его сын. Но как он здесь мог оказаться? Всю ночь он грёб, к рассвету выплыл к одной из проток, недалеко от входа в которую был кордон. Из Астрахани позвонил в Москву — жена сказала, что четырехлетний сын их всю ночь не спал, плакал, бредил, звал папу...
 - Что это было, Лёш, как ты думаешь? Телепатия?
 - Бог его знает, - пожал он плечами. - Вообще, чем больше вот так наблюдаешь природу... Что-то есть, наверно, такое и у человека, не только ведь у зверья и у птиц. Какое-то чувство неизвестное...
   Орлан-белохвост грузно снялся с ветки, с басовитым «кли-кли-кли» сделал круг и легко вдруг взмыл в поднебесье. Мы с Лёшей оделись и поплыли на лодке вдоль култуков к востоку, к Трехизбинскому участку. Я грёб, Лёша делал записи в дневнике, поглядывая по сторонам. Все или почти все работники заповедника ведут дневники, куда каждый день записывают свои наблюдения и работу. Лёша записал, что видел четырех гусей и большое скопление крачек и что камыш начинает покрываться паутиной, а уток на участке стало меньше, через несколько дней линька совсем закончится.
 - А там вон чайки, Леш? Какие-то не такие...
 - Черноголовые чаечки. Пугливые они. Потревожишь - яйца свои расклёвывают. А если стащит кто-нибудь яйцо или птенца, черноголовка сперва гонится за жуликом, морским голубком, к примеру, а если он успеет хоть раз клюнуть малютку или уронит яйцо, то сама присоединяется к трапезе.
 - Какая добрая и любящая мамочка!
 - Полезные они, эти чайки, - чуть ли не обиженно говорит Леша. - Очень полезные. Одна птица в день поедает больше двухсот граммов корма — вредителей, с которыми всякая там химия плохо справляется. В одночасье с полей исчезают жук кузька, хлебная жужелица, клоп черепашка... Но всё меньше их становится, черноголовых чаек. Затапливает ведь поля...
   Лёша рассказывает, как меняется дельта с каждым годом, как влияют на неё водохранилища и гидроэлектростанции, построенные выше по течению Волги.
                                                        6.
 - Мы тут в дельте за всё расплачиваемся, - говорил директор заповедника Александр Григорьевич Конечный. - За то, например, что где-то на Каме, на Березниковском калийном заводе произошёл аварийный сброс рассола... Очистные сооружения строятся, но очень и очень медленно, и их, конечно, мало. И вот какая странная ещё штука: организации, призванные следить за чистотой воды, материально не заинтересованы в том, чтобы вода на самом деле была чистой, потому как премии у них от этого зависят: не «заметил» ты никакого загрязнения вод - поощрение, а если уж обнаружил - пеняй на себя, живи, как говорится, на одну зарплату. Что это такое?
   О том, что вода стала намного грязней после зарегулирования стока Волги, говорили мне многие ученые заповедника, ихтиологи, гидробиологи, зоологи. Зимой Волгоградская и Саратовская ГЭС работают в полную силу и сбрасывают огромное количество горячей отработанной воды. Так называемые зимние попуски, паводки губят всё живое: вырывают с корнем тростник, а без тростника дельта просто прекратит своё существование, превратится в мёртвые болота и солончаки, вырывают кусты и деревья, обманывают рыбу, и она выходит из зимовальных ям, идёт на нерест, гибнет подо льдом, потому как весны-то еще настоящей нет и в помине... Нарушается из-за гидростанций и весенний паводок - сокращается чуть ли не наполовину, из икринок не успевает вырасти жизнеспособная молодь рыб.   Потери чудовищны! На 85 процентов сократился нерестовый фонд осетровых, во много раз уменьшился вылов воблы, сазана, судака... Выход один: пересмотреть действующий режим использования водных ресурсов Волжско-Камским каскадом ГЭС в соответствии с рекомендациями Государственной экспертной комиссии Госплана, с декабря по март сократить расходы воды в нижней бьеф Волжской гидростанции, используя другие источники. Много берут у Волги воды, непозволительно много. На одно только орошение сельскохозяйственных угодий воды идёт почти пять миллиардов кубометров! А возвращается вода не вся, естественно, ничтожная её часть, — загрязненной, отравленной минеральными удобрениями, гербицидами...
 - Взять наше озеро Баскунчак, дающее стране около сорока процентов всей соли, - говорил Александр Григорьевич Конечный. - Берут и берут - в пищу, в химическую промышленность - берут вдвое, а то и втрое больше, чем можно. И привело это к истощению запасов озера. Соли хватит ещё максимум лет на десять. Вот. Институт Гидропроект Минэнерго СССР разработал «Генеральную схему комплексного использования и охраны водных ресурсов СССР. В ней предусмотрена переброска в 1990 году в реку Урал двух кубокилометров волжской воды, а также в Терек, Сулак... Что это? «Течёт вода Кубань-реки, куда велят большевики»? Так это мы уже проходили, кому это нужно? Если учесть, что будет построен канал Волга - Чограй с изъятием из стоков Волги около пяти кубокилометров воды и много других водотрактов, то станет ясно, что даже если перебросить северные реки для подъема уровня Каспия (а уровень его и сам в последние годы прямо на глазах поднимается, и вообще переброска северных рек смертельно опасна для такого чуткого организма, как дельта Волги), то Волга лишится воды, а мы, не побоюсь сказать, потому что необходимо звонить, как говорится, во все колокола, можем лишиться и самой Волги-матушки... Ведь доказала история, что такие массированные удары по природе кончаются трагически! Вспомним Красноярское водохранилище, Аральское море, озеро Балхаш, залив Кара-Богаз-Гол... Теперь уже приходится думать о том, как загладить вину, вернуть природе хотя бы толику уничтоженного нами.

   За обедом мы ели арбуз, огромный, сахарный, который теперь и в Астраханской области днём с огнём не сыщешь (оказалось, что существует специальное поле для партийной номенклатуры и высоких гостей из центра, на котором выращиваются арбузы стопроцентно экологически чистые, без селитры и прочих примесей). Не помню, кто сказал: если вообразить земной шар арбузом, то тончайшая земляная плёнка на его поверхности, которую запросто можно соскоблить, потому что она гораздо тоньше человеческого волоса, будет слоем почвы на планете. И от того, как мы к ней относимся, зависит наша жизнь.
 - Человеку известно около сорока видов мелиорации, - говорили мне учёные заповедника. - Но у нас почему-то под мелиорацией стали понимать лишь орошение и осушение. На водные мелиорации идёт гораздо меньше средств и сил, чем на все остальные -  террасирование крутых склонов, охрана земель от водной и ветровой эрозии, лесопосадки и так далее.
   Большинство ученых сходится на том, что воды в нашем сельском хозяйстве потребляется слишком, бездумно много (и планируется ещё больше в то время, как в других странах потребление воды снижается); что комплексная мелиорация гораздо полезней, дешевле, выгодней во всех отношениях, чем сооружение колоссальных, невиданных в мире водохозяйственных и гидротехнических сооружений. И все-таки есть люди, и довольно влиятельные (фамилии их называть не имеет смысла, они недолго задерживаются на своих должностях), которые по тем или иным причинам ратуют, борются за всевозможные перекрытия, переброски, повороты и которые самовольно принимают преступные решения, как это случилось в Южном Казахстане с чудесным озером Биликулем. Сперва оно было отравлено аварийным выбросом отходов минеральных удобрений, а потом директор совхоза соорудил на реке, впадающей в озеро, плотину, в результате чего зимой озеро вымерзло, вся рыба погибла, исчезла зелень, закрылась в поселке школа-восьмилетка, потому что учиться в ней стало некому, — жители поселка уехали. Много лет назад великий русский учёный Докучаев говорил, что мы решительно ничего не сделали, чтобы приноровить землю к засухам, чтобы утилизировать в сельскохозяйственном смысле наши речные, снеговые и дождевые воды; мы до сих пор ещё всю ответственность за наши урожаи преспокойно возлагаем на погоду. И сегодня слова Докучаева, к сожалению, не потеряли своей значимости.
                                                              7.
   Если наклониться с куласа и зачерпнуть пригоршню воды, сколько в неё ни всматривайся, она будет казаться прозрачной, чистой, такой же «золотой, золотисто-зеленой», как во времена Велимира Хлебникова и в те времена, когда очарован был здешними местами Пётр I. Но стоит послушать ученых, и жутко станет — чего там только нет, в этой воде, в которой я купаюсь каждое утро и которую пью, естественно, некипяченой.
 - И мы пьём, а куда денешься? - с невеселой улыбкой говорят ученые. - Одно утешение -  есть реки и погрязней. Дунай, например. Или Рейн, зеркальные воды которого воспеты Генрихом Гейне. Знаете, сколько за один только год сбрасывается в эти, когда-то бывшие зеркальными, воды? Около десяти тысяч тонн соединений цинка, шесть с половиной тысяч тонн свинца, три тысячи тонн меди, две тысячи тонн мышьяка и сотни, тысячи тонн соединений других тяжёлых металлов! А Ниагара в Соединённых Штатах! А реки и озера канадских провинций Квебек, Онтарио и Манитоба! В токийской реке Сумида уничтожена не только вся рыба, но даже простейшие бактерии. Анализ проб из этой реки показал катастрофически повышенное содержание кадмия, свинца, ртути, а ртуть, как известно, поражает мозг и нервную систему, от неизлечимой болезни минимата, к которой приводит повышенное содержание ртути в организме, в Японии сейчас страдают несколько тысяч человек. Вообще, всё меньше на земном шаре становится чистой воды, пригодной для человека, растительного и животного мира. Уже больше двух миллиардов человек практически не имеют возможности пить воду из рек и озер. 1981-1990 годы Организацией Объединённых Наций объявлены десятилетием питьевой воды.
   Что ждет наших детей и внуков? Неужели они лишь по романам прошлого будут знать, что такое напиться не из закупоренной бутылки или банки, а из реки, озера, родника?
На земле около 35 миллионов кубических километров пресной воды. Причём большая часть - это подземные воды и ледники, снега Арктики, Антарктиды, Гренландии. Разрабатываются проекты буксировки айсбергов весом до ста миллионов тонн к берегам Африки, но это дело будущего, может быть, ещё очень далекого. По мнению ученых, пресной воды хватило бы и в реках, озерах, научись мы её использовать как следует. Всё больше строится пыле-, газо- и водоочистных сооружений, они становятся всё мощней. У нас в стране, например, за последние годы объём очищенных сточных под увеличился почти на 40 миллионов кубических метров. Но только ли на громоздкие и, главное, очень дорогие сооружения человек может рассчитывать?   Нельзя ли и здесь - в который раз! -  поклониться природе «в ножки», попросить прощения и поучиться у неё или призвать на помощь? Можно. Должно. Известно, что крошечные ногохвостики обезвреживают ДДТ, что речные улитки поглощают свинец и марганец, что жук-плавунец вбирает в себя медь, что бактерии и водоросли очищают воду от нефтепримесей...
   В лаборатории Астраханского заповедника мне рассказали, что гуано, птичий помет, — прекрасное удобрение, но если его слишком много - яд. Я видел выжженные островки, где ничего живого не осталось, видел деревья по берегам ериков, сухие, мёртвые, выбеленные, словно известью. Но жизнь продолжается - благодаря микроскопическим водорослям. Они начинают великое дело самоочищения реки. Водоросли «поедают» яд и размножаются, растут как на дрожжах. В большом количестве они тоже опасны, потому что, отмирая и разлагаясь, поглощают кислород, растворённый в воде. Но тут является зоопланктон, поедающий водоросли. Количество зоопланктона, в свою очередь, тоже регулируется - мальками рыб. А рыбой питаются птицы. Всё возвращается на круг.
 - И вот что сейчас особенно важно в этом круговороте, - сказала мне Анна Александровна Косова, старший научный сотрудник, гидробиолог. - Зоопланктон не только обладает поразительным умением приспосабливаться к изменчивости свойств среды, но и сам меняет эти свойства. Для него это жизненно необходимо, иначе он гибнет. И происходит это не только в воде, загрязнённой естественным образом, природой, но и сточными водами антропогенного происхождения, то есть человеком.
                                                               8.
   В полуденный зной вдруг расхохотался над дельтой черноголовый хохотун, напомнив хлебниковское, будетлянинское:
                                         О, рассмейтесь, смехачи!
                                         О, засмейтесь, смехачи!
                                         Что смеются смехами, что смеянствуют смеяльно,
                                         О, засмейтесь усмеяльно!..

   По совету Лёши Нестерова я попросил его отца, таксидермиста Александра Андриановича, показать мне музей заповедника. Андрианычу, как все его называют, уже много лет, он помнит то время, когда заповедника ещё не было, и как с отцом они строили первые домики, кордоны, встречали вместе с Владимиром Алексеевичем Хлебниковым первых ученых, приехавших работать в заповедник, ботаника и орнитолога, и как сделал он первое своё чучело — дрофу, которую сам же и добыл...
   С гордостью показывает Андрианыч толстую книгу отзывов, где самые добрые слова по поводу его (всех птиц и зверей, все экспонаты сделал он своими руками) музея на русском и на многих других языках, даже на хинди. Бывали здесь учёные с мировым именем и космонавты, писатели и врачи, рыбаки и спортсмены, но больше всего — школьников и студентов.
   Не просто чучела. Нужно быть художником, думал я, слушая Андрианыча, чтобы подглядеть, а потом изобразить любую из сценок, ну вот хотя бы эту, где одна ворона дразнит, отвлекает баклана, а другая тем временем ворует у него из гнезда яйца.
 - Часами сидишь в камышах, поджидаешь, - широко и по-заповедному чисто улыбается Андрианыч, - комарьё жрёт, самому, понимаете, жрать и спать охота, но сидишь... Надо ведь как? Надо, чтоб всё по-человечьи было, что б ты ни делал. Правильно я понимаю?
 - А это, Александр Андрианович, тот самый кабан...
 - Рассказывали о моей Машутке? Да, было дело. Ты садись, в ногах правды нет. А я постою. Я привычный. Давно это было. Подобрал я во время весеннего паводка на уколке кабанчика. Малюсенького такого. Но дикарь. Принёс, стал кормить, - аж ложку грызёт, но ничего не ест, ни молоко, ничего. Тогда сообразил я, что в природе они чилимами питаются. Сходил, набрал побольше этих орехов водяных, растолок, молочком разбавил... Короче говоря, стала Маша - я кабанчика Машкой сразу назвал, в первый же день -  помаленьку привыкать. Росла. Дети играли с ней, кормили, пеленали даже, как куклу. Лето пришло. Комарьё. Жрали они её, проклятые. Только в клубе от них было спасенье. И тогда я придумал Машку с собой в клуб иногда брать, в кино. Чтоб отдыхала. Скотина скотиной, а отдохнуть по-человечески и ей хочется, правильно я понимаю? Привыкла. Заслышит, бывало, передвижку - аж трясётся вся от радости! Так кино полюбила, всё равно девчонка какая, что за артистами бегает, фотокарточки ихние над койкой вешает. И без меня потом ходила в кино, когда я на другой участок, на кордон какой-нибудь уезжаю. Закрыли её однажды, не пустили - такое устроила! Рыдала, визжала, бедная, вырывалась - и вырвалась-таки из клетки, бегом через весь поселок к клубу, двери закрыты были, так она окно высадила вместе с рамой, ворвалась и села от обиды задом к экрану. Но уж выросла совсем. Стали её побаиваться - дети всё-таки кругом, женщины... Долго я сопротивлялся, но заставили. Сел я в кулас и ей: садись, мол, Машутка. Завёз её километров за семь от поселка, туда, где чилимов кабаны ели. И Машутке чилимов показал. Простился. Приплываю домой - ждёт меня моя Машутка, - по-стариковски блёклые глаза Андрианыча вдруг краснеют, он прикрывает их ладонью и долго молчит. -  Нечего было делать. Сколько ни увозил - возвращалась. Тогда отдал я Машутку лесникам. У самого рука не поднималась. А шкуру её мне вернули. На, говорят, Андрианыч... - Он снова замолкает, присаживается, но тут же встаёт. На фронте Александру Андриановичу ампутировали отмороженные пальцы ног, об этом долго никто не знал в заповеднике, потому что без устали по многу километров мог бродить Андрианыч по камышам, по болотам. И сейчас он часами на ногах и говорит, что совсем не устает. - Не по-человечьи я поступил с Машуткой. Привыкают, а пустишь в лес - как дети всё равно малые... Больше уж я никого себе не брал. И Алёшку сильно выругал, когда он орланчика... Не рассказывал?
 - Рассказывал. А этого сома кто поймал? - спрашиваю я, кивая на гигантскую, метра четыре с половиной в длину рыбину.
   С улыбкой Андрианыч закатывает рукав и показывает давно зарубцевавшиеся, но глубокие шрамы чуть ниже локтя.
 - Кольцевали мы с ребятами уток. Вырвалась у нас одна кряква, поплыла, и вдруг сом её хвать - и утащил. Ну, посмеялись, забыли. Вечером разделись, чумазые ведь после работы, потные все - и в воду. Плещемся, как пацаны, орём, резвимся. Вижу, идёт на меня сом. Тише! - даю парням команду, а сам изготавливаюсь, чтоб схватить его половчей за башку, под плавниками. Он остановился в метре от меня и глядит, шевелит усищами. Опускаю я руки - а он как бросится, заглотил обе мои руки, я стараюсь поднять его, да где там такую махину подымешь, это ж корова целая. А кровища хлещет... - Андрианыч смеётся так весело, будто рассказывает эпизод из какой-то кинокомедии. - Хорошо, парни подоспели, отбили, а то утащил бы меня сомище... Кстати, кольцо с кряквы мы в его брюхе нашли. И клюв. Во какие рыбы у нас. Были. И сейчас, думаю, есть, но я что-то давно о таких не слыхал.  
   Рассказывает Андрианыч, как охотники ранили кабана, но решили, что промахнулись, и ушли. А Андрианыч увидел кровавый след и пошёл выслеживать, потому что раненый кабан опасен смертельно, оставлять его ни в коем случае было нельзя. Долго ходил. Почти отчаялся уже – и в темноте кабан на него бросился из кустов, не кабан - гора, как показалось Андрианычу.
 - На долю секунды опередил, - смеётся Андрианыч. - На удар один сердца, может. А потом сердце неделю строчило как пулемет. И чувствовал я себя тоже почти зверем... Одним-то выстрелом я кабана, конечно, не уложил, хоть и успел выстрелить. И потом сражался с ним, проклятым, что с фашистом в рукопашной... Вообще, - говорит Андрианыч раздумчиво, — бывают такие моменты... Вот с кабаном или с котом камышовым, который тоже на меня однажды из камышей и... чудом я каким-то... Или когда за птицами наблюдаешь много часов подряд, в язык их вслушиваешься... Говорить я не мастак, на собраниях редко выступаю, в камышах всё больше... Но есть у меня такая мысль, что человек сам порой как бы... Сам он - природа. Разделять нельзя. Мы просто не знаем ещё многого. Но по-человечьи надо... Взять вот хоть дельту нашу. Она сколько раз человека, всю Россию выручала в беде? Так и мы к ней должны по-человечьи. А то поймал тут браконьера одного, а он, умник, как пошёл сыпать названиями всякими хитрыми, химией разной, физикой и прочей дрянью, которой Волгу травят. Мол, я десяток судаков возьму, а завод десяток тыщ потравит. Я не поверил сперва, но поинтересовался — так всё, верно... Это ж не по-человечьи, правильно я понимаю?
                                                         9.
                           Быть может, вся природа - мозаика цветов?
                           Быть может, вся природа - различность голосов?
                           Быть может, вся природа - лишь числа и черты?
                           Быть может, вся природа - желанье красоты? -
вспоминаю строчки Бальмонта, сидя в куласе посреди благоуханного моря лотоса. Ночью грохотал и потрескивал сухой гром, метались над дельтой, которую Велимир Хлебников назвал «местом встречи Волги и Каспия-моря», бесноватые белые молнии, гудел ветер. А теперь тихо.
   Я приподнял из воды цветок лотоса и разглядываю его. Засушить, как обычную розу, заложить лепестки в книгу на память невозможно, потому что цвет сорванной «каспийской розы», нежный, воздушно-розовый, с золотистым, перламутровым, матово-серебристым в тени оттенками, почти сразу умирает. Она и в природе-то цветёт всего три дня. И правильно я сделал, что не взял с собой фотоаппарат - не изобрел ещё человек такой аппарат, чтобы можно было запечатлеть цветущий лотос.
   Сижу и смотрю, как садятся на огромные зелёные блины - листья лотоса - бабочки, переливницы, репейницы, голубянки и какие-то ещё, темно-зелёные в красно-фиолетовую крапинку, названия которым не знаю. Между листьями снуют жуки-плавунцы. Шуршат где-то возле самого уха крыльями, прозрачными у основания и густо-синими, с зеленым оттенком по краям, стрекозы, красотки и дозорщики. Тут и там выпрыгивают, чуть ли не на махалку, как здесь говорят, на хвост становятся и смачно плюхаются в воду метровые сазаны. Парит в небе орлан-белохвост или степной орёл, и больно смотреть на него, то исчезающего, то появляющегося между облаками. Высоко пролетела стая белых птиц. Уже на юг?
   И вспомнились стихи гениально-безумного астраханца Хлебникова, сочинённых, возможно, на этом самом месте, где работал его отец, организатор-директор заповедника, большой русский учёный, радевший за сохранение великой русской природы:
                                                Там, где жили свиристели,
                                                 Где качались тихо ели,
                                                Пролетели, улетели
                                                Стая лёгких времирей…        
                                                                                                                   1985

  
   
   


Последнее обновление ( 14.12.2009 )