п»ї Сергей Марков
Часть I. Глава IV
07.11.2009

                                                               Глава IV. 
                                                                             17 июля, четверг. Порт Неаполь (Италия).                                                                
 - «В Неапольском порту с пробоиной в борту «Жанетта» починяла такелаж…»
   Я напевал эту песенку из детства, когда мы все вчетвером, с собственным  корреспондентом «Известий» в Италии Михаилом Ильинским, возвращавшимся из отпуска в Союзе, стояли на палубе мостика и любовались открывающейся неправдоподобной, будто старыми мастерами написанной, панорамой Неаполитанского залива.
 - Я читал, как Горький приехал из Сорренто в Неаполь во время народного праздника Пьедигротта, - лихо выговорил Ульянов; он вообще виртуозно произносил сложные чужие названия, имена, фамилии, Мегвенетахуцесии, например, своего грузинского друга, народного артиста СССР, сыгравшего роль Дато Туташхии, -  сказывались годы упорных занятий речью. - В толпе его узнали, закричали: «Горки! Горки!» - стали целовать, обнимать, на руках понесли. Пришёл он в отель счастливый, растроганный до слёз, и всё  твердил: «Нет, что за народ, а? Замечательные люди». Захотел посмотреть на часы – а часы, золотые, с золотой цепью, свистнули. И сник великий пролетарский писатель. Вздохнул печально: «Итальянцы…» Здесь ведь тоже мафия, Михаил Михайлович?
 - Мафия в Италии имеет три главных ответвления, - с удовольствием принялся объяснять  нам словоохотливый известинец, поднявшийся, как и многие, при тогдашнем главном редакторе Алексее Аджубее, зяте Хрущева. – На Сицилии – собственно мафия, в Калабрии – индрангетта…
 - Индрангетта, - повторил Ульянов.
 - Ты, Миш, как попугай, - сказала А.П.
 - В Неаполе – каморра. Каморра – более древняя организация, чем сицилийская мафия. Она зародилась в XVII веке и защищала бедняков, боролась против власти Бурбонов. Когда король Неаполитанского королевства, убоявшись народного гнева, сбежал в Гаэту, его министр внутренних дел, ожидая прихода Гарибальди с волонтёрами, просил каморру поддерживать порядок в городе. Теперь каморра, как мафия, в свое время защищавшая латифундистов, - это организация бандитов и убийц. Где-то здесь, неподалеку от набережной Санта-Лючия, родился всемирно известный Аль Капоне и отсюда уплыл в Соединённые Штаты, где его, как вы понимаете, долго ещё не забудут.
 - Понимаем, - кивнул Ульянов, слушая журналиста с отчетливым интересом. (А я подумал: что ему каморра?..)
 - Пополняется каморра, - продолжал воодушевлённый Ильинский, - в основном за счёт контрабандистов. В городе около ста тысяч безработных, и контрабанда – спасение от голода. Ночью в море напротив города, вон там, видите, встают на якорь суда, гружёные американскими сигаретами. Большинство контрабандистов обитает неподалеку от набережной, вот в тех улочках, спускающихся к Кастель-дель-Ово – этому овальной  формы Замку яйца, заложенного еще Лукуллом, где, кстати, погиб последний император Рима Ромул Августул, свергнутый в 476 году. В XVI веке замок был тюрьмой. Согласно легенде, Вергилий спрятал волшебное яйцо в этих стенах, и, если разбить его, то рухнет и замок.
 - Надо ж! – воскликнула А.П. – Как у нас в сказках.
 - В замке множество ресторанчиков, где подают всевозможные продукты моря, а кусочки молодой говядины пропитываются морским соусом, для приготовления которого берутся морские водоросли, поднятые с глубины более 15 метров.
 - Вот бы попробовать, - шепнула мне на ухо Лена и вместе с А.П. в сопровождении галантного известинца Ильинского отправилась вниз готовиться к выходу в Неаполь.
- Вы говорите, Михал Алексаныч, что всё в вашей жизни случайно, что могла и совсем иначе жизнь сложиться… А в преступную, криминальную среду могли бы угодить? Тогда, во времена лихие, после войны, когда орудовала известная по фильму с Высоцким «Чёрная кошка» и прочие многочисленные банды? Не прельщала вас блатная романтика?
 - Нет, никогда не прельщала.
 - И вы упорно стремились поступить именно и только в театральный институт?
 - Только. Тоже случай. Я был принят, как потом понял, потому что из Сибири, из Омска. В знак благодарности, что ли, Омску за приём в эвакуацию. За отношение душевное. Я ведь провалился в училищах Малого театра, МХАТа…
 - А в какой-нибудь другой институт не попробовали, не театральный?
 - Я до этого в Омске проучился два года в театральной студии. Хлебнул уже этого…
 - Запахов кулис вдохнули?
 - К тому же ничего другого делать я не умел.
   Тёмно-серый авианосец 6-го флота США в Неаполитанском заливе выглядел подобно  вставному стальному зубу во рту умопомрачительно улыбающейся итальянской  кинозвезды типа Софи Лорен. Но с палубы молодые весёлые ребята, в основном темнокожие, высоченные, накачанные, выкрикивали какие-то приветствия, махали нам руками, а один, встав на руки, даже ногами, когда авианосец шёл навстречу на выход из залива. 
 - Вы как-то рассказывали, что попали в школу лётчиков-истребителей. В 45-м году. Но война закончилась. Не было всё-таки чувства, что очень важное что-то, великое, эпохальное прошло мимо, вы в нём не участвовали? Вы же учились с фронтовиками – не хотелось на них походить? Ну, например, залихватски курить «Казбек» или принимать на грудь положенные наркомовские сто, а то и триста граммов?
 - Да, мои ровесники, 1927 года, многие остались в живых, потому что на нас война и закончилась. Родись я на год, на полгода раньше, попал бы на войну и вполне мог не вернуться. С запада страны некоторые мои одногодки успели повоевать, 18-летними Берлин брали. У нас в Сибири не призывали, но 200 человек почему-то направили в Омск. Плыли мы на грузопассажирском пароходе «Урал», в ужасных, помню, условиях, в холоде. Ты вот про женщин всё спрашиваешь...
 - Не всё спрашиваю, - возразил я.
 - Там, между прочим, была такая история. Мы с моим приятелем Андреем жили на бочке, это было там наше единственное жизненное пространство. А напротив нас на угле примостились ребятишки, которые плыли из Тобольска, из ремесленных училищ. Сопровождала их такая ядреная пышная девка. И мастер, усатый, с цепочкой. Он всё к девке прилаживался. А мы с Андреем по очереди спали на нашей бочке. Усатый, видимо, надоел девахе, она подмигивает мне так шало и говорит: хочешь, паренёк, со мной здесь поспать? Я говорю: хочу. А так как я трое суток почти не спал, то уснул, как только лёг и возле неё пригрелся. Наутро, едва глаза продрал, понял, что поступил неправильно: бабьё, а все ведь без мужиков, солидарность бабья, отовсюду с таким презрением на меня смотрело, мол, эх, с такой бабой лежал, чудачок ты, парень, на букву «эм»!..
 - В самом деле, хороша была бабец?
 - Хороша! – сказал Ульянов, глядя на набережную, по которой неторопливо дефилировали неаполитанки и полуодетые приезжие курортницы. -  Крепкая такая молодая красивая сибирячка. Кровь с молоком.
 - Отвратительная, заметил кто-то из великих, то ли Бунин, то ли Набоков, смесь.
 - Да? Может быть.
 - Упущенные возможности… Много их было в вашей жизни?
 - Бывали. В Омске были и более близкие связи, разочарования… А ту девку не забуду. Так вот, прибыли мы на место, нам сообщили, что мы направляемся в школу лётчиков-истребителей. Там под Омском много было подобных школ…
   Американский авианосец застыл на горизонте, на выходе из Неаполитанского залива. Один за другим с его палубы взвились три реактивных самолета и скрылись за облаками. Казалось, необходимости для взлётов не было: хорохорился, выпендривался  американец перед нашей полнотелой женственной белоснежной, под красным флагом (действительно, кровь с молоком) красавицей «Белоруссией», привлекшей всеобщее внимание в легендарном заливе.
 - Тут, по крайней мере, под неаполитанцев этим черненьким ребятам не надо маскироваться, - заметил Ульянов. - Мне Кожедуб рассказывал, Иван Никитич, что когда воевал в Корее, ему трудно было вести самолет. «Почему?» – удивляюсь - ведь трижды Герой Советского Союза. «А потому, - отвечал он на полном серьёзе, - что одной рукой штурвал держал, а другой – глаза к вискам растягивал, чтоб на узкоглазого корейца быть похожим».
 - Весёлый мужик, - признал я.
 - Я вообще заметил: отчаянным смельчакам – а они ведь и на таран, лоб в лоб сколько раз шли - присущ юмор.
 - А каким бы вы, интересно, были лётчиком? Не думаю, что слишком юморным.
 - И поюморить бы, - сказал Ульянов, - шансов могло не представиться. Обучение тогда проходило в ускоренном режиме. Потому что потери на фронте среди лётного состава были колоссальные. Да и в учебных полётах, посаженные за штурвал без должной подготовки, парни падали с неба. Старший сын Хрущёва из-за этого погиб - Александр Иванович Покрышкин рассказывал. Вот на его счету было в конце войны 59 сбитых вражеских  самолетов. У Кожедуба – 62. Они были асами, трижды Героями, немцы панически их боялись. Но у самих немцев были асы, сбившие по 300 и более наших самолетов! И не потому, что их летчики храбрее наших. Подготовка была гораздо более основательная. И кабины из брони.
 - «Передайте спасибо товарищу Сталину за фанерные самолеты!» – прокричал по рации Гастелло перед тем как обрушить свой самолёт на фашистский состав с горючим. – Тоже ведь не без юмора. Но давайте вернёмся к Омской школе истребителей, куда вас направили.
 - Проверили. Помню, пугали, что в коридоре пол под тобой вдруг проваливается, ты падаешь – и сразу пульс измеряют. Вестибулярный аппарат на специальном вращающемся кресле проверили. Короче, 50 человек отобрали. Меня в том числе. И вдруг произошло что-то, не знаю, потому что, по сути, человек сам не решает ничего, как погибло к тому времени уже 25-30 миллионов, так и ещё столько могло погибнуть, – но распустили нас по домам. До особого какого-то распоряжения. И потом уже у меня была «бронь». А одногодков моих, которые не прошли испытания, вскоре призвали в конвойные войска: когда гнали на север, на восток немцев, бандеровцев, власовцев, безвинных наших людей, просто побывавших в плену или на оккупированной территории, они их конвоировали с собаками и охраняли в лагерях.
 - И расстреливать, наверняка, приходилось... Вот подкачал бы вестибулярный аппарат, стали бы и вы конвоиром - озлобились бы, Михал Алексаныч, ожесточились. И так-то к вам порой не подступишься…
 - Миновала меня чаша сия. Случай. А что касаемо расстрелов, мне писатель Симонов, кажется, рассказывал о Жукове. Вскоре после войны его выслали из Москвы, слишком уж популярен, любим был народом – командующим округом в Одессу. А там преступность была страшнейшая. Грабили и убивали. И вот Георгий Константинович такой метод борьбы придумал. Отбирали среди боевых, прошедших войну офицеров, служивших, например, в разведке, самых таких привлекательных с точки зрения бандитов, и самых красивых женщин. Выдавали им деньги на рестораны. И те, хорошо вооруженные, кутили. Ночью выходили из ресторана, их встречали бандиты – и офицеры, имея личный приказ командующего открывать огонь на поражение, открывали огонь. В сутки  по пятьдесят и более бандитов отправляли на тот свет. Так буквально через пару недель тихо стало в Одессе-маме.
 - Нам на Кубе рассказывали, что Фидель после революции нечто подобное в бандитской Гаване проделывал. Но вы представляете такое где-нибудь в демократической стране, во Франции, Англии, Штатах?
 - Вот и задумаешься о демократии – боясь в подземку, скажем, в Нью-Йорке спуститься…
 - Выход в город, - объявили по трансляции, - по окончании формальностей. Для выхода на берег необходимы контрольные жетоны и полицейские пропуска. При возвращении на судно просим повесить жетоны на доску у трапа и сдать пропуска в бюро информации!
   Пока швартовались, я вспомнил, как показывали у нас в кинотеатре «Прогресс» на Ломоносовском проспекте итальянскую кинокомедию «Операция «Святой Януарий». Зима была морозной. Её сравнивали с зимой 1941-го, когда немецкие войска стояли под Москвой. В морозной дымке потрескивали заиндевелые ветви тополей. Падали обледеневшими комочками воробьи с электропроводов. Даже занятия в школе на несколько дней были отменены. А в «Прогрессе» как ни в чём не бывало крутили безумно смешной итальянский фильм. Нам, отрокам, в нём всё казалось завораживающе красивым. Красивая высокая американская пара (он - атлетического сложения, голубоглаз, с квадратной челюстью, она - блондиниста, пышногруда, длиннонога) прилетает в Неаполь, чтобы с помощью великого красивого (неуёмная энергия в черно-карих глазах, идеальный пробор, нить усиков над саркастически-чувственным ртом, массивная золотая цепь на мужественной волосатой груди) неаполитанского мошенника по прозвищу Дуду выкрасть из храма Святого Януария несметные драгоценности. В общей сложности я посмотрел этот фильм раз десять. Хотя целиком, от начальных титров до финала - так и не довелось. Потому как «детям до 16-ти» на «Операцию» вход был воспрещён. Да и деньги в нашей хулиганской компании если заводились, то неизменно торжествовали дворовые  постулаты «Что-то стало холодать, не пора ли нам поддать?» и «Лучшее кино – это вино!» - скидывались,  направлялись в гастроном напротив или в красные дома – за самым дешёвым портвейном. Распивали, как правило, из горла у голубятни дома № 70 по Ленинскому, за «Прогрессом», а в стужу – в ближайшем подъезде. И затем «прорывались» в кинотеатр – через двери, служившие выходом, которые нередко открывались задолго до окончания сеанса; садились на свободные места в зале или, за неимением оных, на ступени лесенки, ведущей на сцену, и смотрели, смотрели, задрав подбородки, на заграничную жизнь на огромном  экране – пальмы, лимузины, сверкающие рекламы… Дух захватывало, когда Дуду в коротеньком халате, закинув в кресле ногу на ногу, как бы невзначай демонстрировал свои мужские достоинства явившейся к нему на террасу над Неаполем американке, или когда она, после вечеринки  предложив ему помочь ей расстегнуть обтягивающее искрящееся вечернее платье с декольте и разрезом до бедра, взбивая подушки, непринужденно интересовалась, на какой стороне кровати предпочитают спать неаполитанцы… Шутки Дуду, сцены комедии заставляли кататься в темноте от смеха по полу, а то и (к американке, бюст которой не помещался толком ни в один из её шикарных нарядов и даже иногда в экран, страстно ревновала невеста Дуду, жгучая губастая темпераментная длинноногая наполитанка) вызывали, как до этого другие итальянские и французские фильмы «до 16-ти», шедшие в «Прогрессе», неудержимое желание предаться рукоблудию…
   И вот однажды в понедельник (я хорошо помню, в тот вечер кто-то принёс в подъезд шмат дури, конопли, забили косяк, и я затянулся пару-тройку раз, впервые в жизни попробовав наркотик) мы зашли через «выход» на последний сеанс – но демонстрировался уже вовсе не «Святой Януарий». А какой-то исторический фильм. Там пили водку, пели и плясали цыгане, какой-то бывший поручик, которого играл актёр, до этого снимавшийся в ролях председателей колхозов, директоров заводов, партийных секретарей, орал, хватал всех за грудки, разыскивая девицу, в которую был яростно влюблён и которую ревновал даже к своему слюнявому трясущемуся отцу, но в основном ходили туда-сюда монахи, старцы, и герои фильма  разговоры разговаривали. Поплевав сквозь зубы на пол, позевав, глухо поматерившись, мои приятели удалились. А я остался. Что-то непонятное, необъяснимое тогда меня удержало. Я сидел, как загипнотизированный. «…Прощайте, Божьи люди!» - кричал надрывно этот мощного телосложения полубезумный поручик… «Не я убил! Беспутен был, но добро любил. Каждый миг стремился исправиться, а жил дикому зверю подобен!.. Клянусь Богом и Страшным судом Его, в крови отца моего не виновен! Катя, прощаю тебя! Братья, други, пощадите другую!..» Когда по снегу его, во весь экран пронзительно голубоглазого, худого, небритого, угоняли на каторгу, то вместе с женщинами, стоявшими в толпе, и я заплакал… И потом, выйдя из кинотеатра, долго бродил по морозу вокруг дома, пытаясь сквозь сухость во рту после дури проглотить комок в горле. Ничего общего с «Януарием» в этой непонятной и страшной картине не было.
   Ночью за мной пришли. Двое милиционеров. Но, опросив родителей, соседей, которые видели меня сидящим на ступеньках в кинозале до такого-то времени, оставили меня  дома. А на другой день выяснилось, что мои приятели, накануне вечером раздобыв где-то ещё портвейну, обкурившись дури, обдолбанные, затащили в 4-й подъезд 19-го дома  девятиклассницу из 1-й школы и хором её изнасиловали. Их судили и отправили по колониям для несовершеннолетних. Так и пошли они, насколько я знаю, по тюрьмам и лагерям, большинство сгинуло…
   Называлась картина, демонстрировавшаяся в «Прогрессе» вслед за итальянской комедией, «Братья Карамазовы». Вскоре после суда над приятелями мы проходили в школе Пушкина. Галина Степановна, учительница литературы, рассказывала о его детстве, трогательно-возвышенном отношении к друзьям, о декабристах и том, как мужественно ответил Александр Сергеевич императору, что будь он 14-го декабря в Петербурге, был бы на Сенатской площади с ними… «Подумайте, ребята, - вопрошала импозантная Галина Степановна, - а вы способны на такой мужественный ответ? Вы были бы со своими друзьями?..» И я подумал: со своими дворовыми друзьями, скорее всего, я был бы в 4-м подъезде - если бы не магия кино; от мысли этой ледяной пот заструился между лопатками у меня, сидящего на последней парте под портретом Ф.М. Достоевского в кабинете русского языка и литературы.
 …А теперь, возвращаясь из киношного Неаполя-68 в реальный, не менее, впрочем,  киношный  Неаполь-86, вдыхая всей грудью, всем существом вбирая в себя Неаполитанский залив с Везувием на заднем плане, затянутым сфуматто, как говорили старые итальянские мастера, я размышлял о том, что ничего бы этого не было, не задержи меня тогда крик вопиющего в «Прогрессе» Мити Карамазова: не стал бы я, естественно, зятем Ульянова, не отправился бы с ним в круиз по Средиземноморью… Это к вопросу о Судьбе. И - о душе и плоти.
   Итак, Неаполь. Воспользуюсь своим путевым очерком - «Письмами из колыбели цивилизации», как бы адресованными другу, писателю-русофилу, корпящему над  романом в северной глухомани. Вчерне «Письма» были написаны там, на «Белоруссии», и опубликованы вскоре после круиза в журнале «Вокруг света». Эпистолярный жанр я избрал под воздействием классиков. «…Снимаю иногда с антресоли чемодан, где хранятся дедовские письма и открытки и – в который раз уже! – зачитываюсь. Ялта, Ташкент, Берлин, Владивосток, Тбилиси того времени, увиденные не литератором, а обыкновенным человеком. Его думы. Воспоминания. Мечты. Настроения. «Как сухие листы, перезимовавшие под снегом, - писал Герцен, - письма напоминают другое лето, его зной, его тёплые ночи и то, что оно ушло на веки веков, по ним догадываешься о ветвистом дубе, с которого их сорвал ветер, но он не шумит над головой и не давит всей своей силой, как давит в книге. Случайное содержание писем, их лёгкая непринужденность, их будничные заботы сближают нас с писавшим».
 «В Неапольском порту с пробоиной в борту…» Что тебе сказать про Неаполитанский залив? Реалист, тем паче неореалист, не говоря уж о гиперреалисте, увидит на поверхности мутной желтовато-зелёной воды пятна мазута, нефти, жира, рваные пакеты, бутылки, «средства механической защиты от венерических заболеваний и для предупреждения беременности», кои романтик примет за разноцветные воздушные шарики с недавнего неаполитанского песенного фестиваля. Романтик не станет вглядываться в то, что плавает внизу, под бортом, не будет вдаваться в подробности. Вскинув подбородок, глубоко вздохнув, он охватит взором весь залив целиком, эту гигантскую голубую в золотистых блёстках чашу, переполненную утренним солнцем. И романтик непременно затянет нечто неаполитанское, даже при отсутствии музыкального слуха. Потому что не запеть практически невозможно. Хотя бы про себя: «О, соле! О, соле мио!..»
 «Всю нарядность Неаполитанского залива с его пиршеством красок я отдам за мокрый от дождя ивовый куст на песчаном берегу Оки», – написал Паустовский. Хорошо написал. Но трудно с этим согласиться, глядя на «не знающий себе равных в мире» залив.
 …Брюнетистые, с волосатыми руками мотоциклисты и почему-то блондинистые в основной своей массе, с развевающимися на ветру волосами мотоциклистки в коротеньких джинсовых шортиках с бахромой, мчащиеся на могучих громадных японских мотоциклах по набережной Санта-Лючия; двухметроворостые, слепленные из сплошных мускулов, с бритыми затылками, американские морские пехотинцы, которые, говорят, раньше вытворяли в городе чёрт знает что (беспримерный знак у въезда в узенькую улочку «На танках въезд воспрещён!» – морпехи однажды решили подъехать к местным девчонкам на танке, тот застрял между домами, снеся угол) - но неаполитанцы, конкретные и не лыком шитые (примерно половина коренного населения пусть недолго, но любовалась родным заливом через решетку), хоть и пониже ростом и не столь накачанные, объяснили что к чему (смех смехом, а четверых не стало), научили уважать и Неаполь, и неаполитанок; больше 75 тысяч жителей на один квадратный километр при общеевропейской норме в городах – 10 тысяч; исписанные, изрисованные аэрозолем, покрытые плесенью стены; кухонные столы, работающие телевизоры и даже кровати прямо на улицах; кучи мусора на перекрёстках – последняя вспышка холеры была несколько лет назад; верёвки с бельем, опутывающие улочки разноцветной причудливой паутиной; пустующие прохладные бары, в которых скучают, закинув ногу на ногу, на высоких стульях очаровательные одинокие посетительницы или хозяйки; старухи с проваленными глазами, во всём черном; витрины, роскошные, сверкающие, но за которыми покупателей почему-то не видно; рыбный базар, один из крупнейших на Средиземноморье; спорящие о футболе, яростно размахивающие руками старики – во всем мире принято перебивать, перекрикивать, а здесь просто берут за руку и, лишенный возможности жестикулировать, неаполитанец тут же беспомощно замолкает; университетский дворик, покрытый, словно инеем, вколотыми в деревья, в лавки, в стены, в землю белыми шприцами наркоманов; проститутки, женщины и мальчики, мужчины и девочки, юные красавцы возле отелей к услугам состоятельных туристок, в основном из-за океана – доходы от проституции, которые получает неаполитанская каморра, превышают доходы промышленных предприятий города; плакаты, изображающие почти обнаженную блондинку с накачанными, как баскетбольные мячи, грудями и с надписью поверх грудей: «Голосуй за меня! Я против всякой цензуры! Я – сама любовь!»; дворцы, крепости, храмы, и все в прекрасном  состоянии, хотя им и девять веков, и двенадцать, и полторы тысячи лет… Это – Неаполь.
                                                       х                х                х
   Перед входом в самую популярную пиццерию «У Микеле», куда привёл наш черноглазый, кривоносый, похожий на боевика каморры гид Джакомо (защитившийся по «Новейшей истории СССР»), стояла очередь. Неаполь – родина лотереи, спагетти и пиццы (как утверждает коренной неаполитанец Джакомо). Нет на земле лучше воды для макаронной кулинарии, чем неаполитанская, жесткая, содержащая солей кальция и магния ровно столько, сколько необходимо для идеальной «пасти-антипасти». Джакомо вошёл, что-то сказал хозяину заведения, показывая на нас, тот с интересом посмотрел, кивнул.
 - Денег, что ли, он ему дал? – предположила А.П. – Прямо как у нас.
   Мы прошли без очереди вовнутрь, где на настенной табличке сообщалось, что это старейшая и лучшая в мире пиццерия, не имеющая филиалов, и висит большой портрет основателя, дона Микеле. У него богатейшие усы с лихо загнутыми вверх концами. Слева длинные столы, за которыми поглощается пицца, а справа за невысокой перегородкой, тут же, на глазах у посетителей, пиццу делают. Верней сказать, создают. Творят. Ваяют. Пожилой солидный повар и его помощник лет двенадцати. Мальчишка раскатывает тесто в тонкую лепёшку, смазывает оливковым маслом, повар засыпает тёртым сыром, заливает мелко нарезанными давленными помидорами или каперсами, артишоками, бросает сверху зелень – и в печь, полыхающую в углу зала. Через несколько минут лучшая в Неаполе (В мире! – скажет неаполитанец, и будет трудно не согласиться, отведав) пицца готова. Лепёшка – масло – сыр – помидоры – зелень – в печь – лепёшка – масло – сыр, - конвейер работает без передышки, без отказа, лица в поту, но вытереть времени нет, жар от печи, дым, глаза слезятся, а руки повара, которые никакая автоматика не заменит, будто созданные для делания пиццы, работают: помидоры – зелень – в печь – лепёшка, - говорят, свободных мест «У Микеле» не бывает, туристов сюда водят весьма и весьма дозированно, потому что всё занято неаполитанцами, парни из каморры эту пиццерию не трогают, сами едят здесь пиццу и их жёны и их дети; во время последней войны кланов у входа взорвался автофургон, но к утру стекла были вставлены, убытки хозяину, прапрапрапрапраправнуку дона Микеле сполна возмещены из общака; здесь ели и нахваливали пиццу короли, лорды, шейхи, космонавты, а также Фернандель, Росси, Паваротти, Челентано, Марадона и ещё, по крайней мере, полтысячи мировых знаменитостей, - масло – сыр – помидоры – зелень – лепёшка…
 - Джакомо, а что такого вы ему сказали, - поинтересовалась А.П., - что нас пропустили без очереди?
 - Я сказал, что сопровождаю маршала Жукова с семьёй, - ответил гид без тени улыбки.
 - А он знает маршала Жукова? – усомнился Ульянов.
 - Нет. Но я объяснил, что если бы не партизаны повесили Муссолини вниз головой на бензоколонке, то это сделали бы гвардейцы маршала Жукова. Которые потом арестовали и казнили Берию, главного сталинского палача. А кто не знает Сталина?
 - Своеобразный урок истории, - улыбнулся Ульянов, а мы расхохотались, запивая пышущую жаром пиццу холодным рубиновым вином. – Вкусно, однако, кормят у моего тёзки, ведь Микеле – это Михаил?
 - Ну конечно – Миша! - отозвалась А.П. – Это тебе, Миша, не твои сибирские пельмени.
 - А пельмени, однако, не хуже, - сказал Ульянов, промокая поджаристый краешек пиццы помидоровой мякотью, оставшейся на тарелке, и отправляя в рот. 
   Выйдя из пиццерии, мы непонятно как уселись в крохотный, меньше родного «Запорожца», «Фиат» Джакомо с откидывающимся верхом и поехали к крепости Св. Мартина, чтобы сверху полюбоваться городом и заливом. После пиццы от Микеле и вина Неаполь показался еще краше – его древние, тесно прижавшиеся друг к дружке дома под растрескавшимися черепичными крышами, разноцветное белье над улочками и даже проспектами, фонтаны, парки со статуями, светлеющими в глубоком дымчато-зеленом полумраке вековых платанов, пиний, пальм, олеандров с белыми и пурпурными цветами, его женщины, все без исключения ослепительно улыбающиеся красавицы… «Vedi Napoli e poi muori». «Увидеть Неаполь и умереть». Слева возвышался Везувий. 
 - Жаль, что не успеваем в Помпеи, - вздохнул я.
 - В принципе, можем и успеть, - сказал Джакомо. – Если повезёт, не попадём в пробку. Там сейчас показаны очень интересные раскопки Фиорелли. Раскапывая верхний слой затвердевшего пепла, археологи обратили внимание на образовавшиеся в нём пустоты. Заполненные гипсом, они оказались точными слепками жертв катастрофы… Рискнем?
 - За! – просунул я руку в открытый люк. – Голосуем!
 - Говорят, там такие фрески фривольные, - сказала А.П. – На стенах древних борделей, раскопанных археологами, такое изображено, что приличная тёща не поедет туда в компании с зятем.
 - Эх, Алла Петровна! А Стендаль, между прочим, в очерке «Рим, Неаполь и Флоренция» писал: «Самое любопытное, что я видел за своё путешествие – это Помпея. Чувствуешь себя перенесённым в античный мир и, имея привычку верить лишь в доказанное, тотчас узнаёшь больше, чем знает какой-нибудь ученый. Огромное удовольствие – оказаться лицом к лицу с античностью, о которой прочитано было столько томов».
 - Нет, рисковать не будем, - завершил дискуссию Ульянов. – Как-нибудь в другой раз.
 - А будет ли он, Михаил Александрович? – промолвил я – мой риторический вопрос завис и растворился в жарком вязком предвечернем воздухе Неаполя.
 - Помнишь, Миша, мы с тобой смотрели «Калигулу» в Тбилиси у дочки Джапаридзе? Или ещё в каком-то доме, не помню. «Пролетая над гнездом кукушки» с Джеком Николсоном там же смотрели – потрясающая картина!.. Тогда мало у кого эти видеомагнитофоны были.
 - Одного моего знакомого посадили, - заметил я. – Именно за «Кукушку». По 228-й статье дали полтора года. А могли впаять и три, с полной конфискацией. Вы как к этому относитесь, Михал Алексаныч?
 - Да глупость несусветная! – возмутилась А.П. – Я слышала, даже за просмотр мультиков по видео сажали… Но «Калигула» - да!.. Как там? «Я, Калигула Цезарь, повелеваю!.. – подавшись вперёд, забасила мне в ухо сидевшая на заднем сиденье тёща. - Кто самые богатые в нашем Риме?.. Кто самые похотливые?.. Имперский бордель – вот лучший способ пополнить казну империи!.. Пять золотых – и лучшие тела Рима, отточившие своё мастерство, пока мужья заседали в сенате, ваши! Жёны сенаторов восхитительны и ненасытны! Сенатор Марцелл! Твоя жена здесь всех распугает!» Ха-ха-ха!
 - Вы гениально могли бы сыграть, скажем, Агриппину, Алла Петровна, - польстил я.
 - Мессалину бы не могла?
 - Спрашиваете!.. Или даже Нерона.
 - Мели Емеля, твоя неделя!.. Это Алла Демидова всё Гамлета мечтает сыграть.
 - Высоцкий её не устраивал?
 - Не помню, кто-то из знаменитых то ли английских, то ли французских актрис потрясающе играл классические мужские роли.
 - Михал Алексаныч, - спросил я теснившегося впереди с Джакомо главу семьи, воспользовавшись общей размягчённостью, - считается, что по накалу, по глубине страстей, Ричард III – вторая роль у Шекспира. На первом месте всё-таки Гамлет. Не жалеете, что не довелось сыграть принца датского?
 - Никогда не представлял себя в роли Гамлета, - решительно, даже жестковато для антуража ответил Ульянов (видимо, достали его этим вопросом, подумал я).
 - Вы много Гамлетов видели?
 - Три-четыре.
 - Который из них больше задел? Произвёл впечатление?
 - Пол Скофилд. Может быть, потому, что это были первые гастроли в Москве.
 - А Гамлет Высоцкого? Автор вашего золотого «Председателя» Юрий Нагибин, да и многие московские интеллигенты, я помню, Гамлета Высоцкого активно не приняли. Так и говорили в ресторанах ЦДЛ, ВТО, на кухнях: «говно», прошу прощения, Алла Петровна. И вспоминали того же Скофилда, других англичан, нашего советского Марцевича…
 - Я считаю, интересная работа Высоцкого, - сказал Ульянов, глядя на исподволь нехотя  остывающий к вечеру Неаполь. - Вот эта его заземлённость, русифицированность что ли, русскость мне понравились.
 - Потому что Михал Алексаныч у нас не московский интеллигент, - с ухмылкой  прокомментировала А.П.
 - Нет, просто не люблю, когда выпендриваются, - сказал Ульянов. – Ты про рецензии в газетах спрашивал,  - напомнил он мне. – После нашей премьеры «Антония и Клеопатры» Любовь Орлова писала в маленькой рецензии в «Огоньке», что весь спектакль пронизан страстью и яростью Антония – Ульянова, который больше солдат, чем император и государственный человек. Что именно это и хорошо. С открытой грудью, с распахнутым сердцем, такой понятный и такой сегодняшний… Это Любовь Орлова писала, потому, может быть, я и запомнил – одна из самых артистичных артисток нашего кино… - Ульянов мельком взглянул на А.П., едва-едва, лишь для своих заметно сведшую брови над переносицей, – и умолк.
 - А ругали сколько, Миша! – будто ответный укол нанесла она.
 - Да, многие критики и зрители не приняли моего Антония. Как раз потому, что сочли его уж больно близким, заземлённым. Каким-то деревенским надсадным разгульным мужиком. Римский император всё-таки, владевший «половиной мира». Где, мол, осанка, особость имперская? Но я сыграл своего Антония… - помолчав, сказал Ульянов. – А знаете, что Плутарх писал? Коли уж мы здесь, в Римской империи… «Антоний был сластолюбив, пьяница, воинственен, расточителен, привержен роскоши, разнуздан и буен, а потому… он то достигал блестящих успехов, то терпел жесточайшие поражения, непомерно много завоёвывал и столько же терял, падал внезапно на самое дно и вопреки всем ожиданиям выплывал. Он был простак и тяжелодум и поэтому долго не замечал своих ошибок, но, заметив, бурно раскаивался… Ко всем этим природным слабостям Антония прибавилась последняя напасть – любовь к Клеопатре, разбудив и приведя в неистовое волнение многие страсти».
 - Так можно было и почти любого вашего героя охарактеризовать, - заметил я. -  Рогожина, Митю Карамазова, хоть они и не императоры, Диона, Степана Разина…
 - Я сыграл своего Антония…
 «Миша всегда пытался уходить от однозначного решения, никогда не боялся быть на сцене неприглядным, предстать в невыгодном для себя  и даже в отрицательном свете, что является, безусловно, свидетельством таланта, - рассказывала мне Галина Львовна Коновалова, давняя, ещё с военных времён подруга Аллы Петровны, бессменная заведующая труппой Театра Вахтангова. – Они и с Рубеном Николаевичем Симоновым, когда тот ставил последний свой спектакль, «Варшавскую мелодию», спорили до хрипоты, весь театр дрожал. Михаил Александрович всё время пытался свой образ разнообразить, усложнить и почти отрицательным сделать, а Рубен Николаевич видел его в конфликте хорошего с отличным… Когда Ульянов работал Антония в спектакле «Антоний и Клеопатра», прошёл слух, что на Арбате одна пожилая дама продаёт портрет Наполеона очень хорошего художника XIX века. И Миша попросил меня сходить разузнать, поторговаться. Дама оказалась из старой арбатской интеллигенции, вся утончённая, в шляпе с пером. Ну, стала я торговаться, уступите, говорю, чуточку, это же такой замечательный актёр хочет купить, Михаил Александрович Ульянов, у нас тут театр напротив… «Кто хочет купить?» - насторожилась дама. Я повторила – мол, Митю Карамазова играл, Председателя… «Это тот, который Антония играет? – уточнила она таким тоном, что я поняла: ничего у нас путного с Мишей не получится. – Да он же не царём, не императором, не Цезарем сыграл Антония, а каким-то полотёром! Да я ему не то что уступить, ни за какие деньги не продам моего Наполеона! Вы поняли меня? Ни за какие, так и передайте!» Я спускалась по лестнице, а на весь гулкий арбатский подъезд неслось сверху: «Полотёр!» Когда рассказала ему о своём неудачном визите, он очень смеялся. А вообще Миша сам покупал живопись, например, разыскал и купил на каком-то развале картины замечательного художника Жуковского, любил многокрасочность, к чему и сам на сцене стремился».
 - …И я всё-таки уверен, что самое существенное в актёрском деле – всегда петь своим голосом, - говорил Ульянов в Неаполе. - Пусть маленьким, но своим. Нет более жалкой картины, чем пыжащийся актер, говорящий не своим голосом. На это так же тяжело и стыдно смотреть, как на подкрашивающихся стариков. Но не к месту все эти рассуждения, Сергей…
   Не доехав до порта несколько сот метров, мы попросили Джакомо остановиться и, подарив наш джентльменский набор – матрешку, октябрятскую звездочку с портретом Ленина в кружочке, палехскую шкатулку, - простились с ним, чтобы размять затёкшие в машинёнке ноги, пофотографировать.
   По набережной Санта-Лючия бежали сверкающие от пота чернокожие морские пехотинцы в трусах. С утробным рокотом и рёвом проносились приземистые, будто вдавливаемые собственными немереными лошадиными силами в горячий размякший асфальт «Ламборгини», «Феррари», мотоциклы; с оглушительным треском, давно утратив глушители, тащились, едва обгоняя пешеходов, мотороллеры 40 – 50-х, ещё времён «Похитителей велосипедов» и «Неаполя – города миллионеров».
   Я шёл с фотоаппаратом наготове чуть позади семейной группы. Утром на теплоходе нас предупредили о неаполитанских мотоциклистах, срывающих дамские сумочки, и А.П. с Леной тщательно обмотали вокруг себя ремни своих сумок, прижимаемых к телам по левую руку, подальше от проезжей части. А коренастый, набычившийся, натуживший плечи, слегка разведший в стороны предплечья, как подростки на пляже, похваляющиеся  мускулатурой, Ульянов в солнечных очках, похожий на начальника службы охраны, следовал справа и чуть-чуть, на полкорпуса, позади, блокируя женщин от проезжей части, беспрерывно озираясь по сторонам.
   Проходя мимо газетно-журнального киоска, я представил среди глянцевых обложечных красоток кричащий с передовиц газет аншлаг: «Маршал Жуков, спасая семью, бросается наперерез банде неаполитанских байкеров!» - и на всю страницу фотография, которую я в момент схватки успел сделать своим скромным, но безотказным «Зенитом». И как следствие – валютные гонорары, слава… Я столь живо, детально всё это вообразил, что когда дошли до трапа «Белоруссии» без приключений, почувствовал чуть ли не привкус разочарования.
                                                    х                х                х
   После отхода судна из порта Неаполь на порт Генуя, расстояние между которыми, как напомнили по трансляции, составляет 334 мили, или 619 километров, бары музыкального салона и «Одесса» пригласили на коктейль дня «Джин Физ» за 8 франков, 1.15 долл. Рекомендуемая одежда на вечер была вечерняя, нарядная.
   На коктейль дня мы не пошли, а сразу, как только миновали остров Иския, отправились на  объявленный в Программе дня «капитанский ужин». И оказались с Ульяновым, облачившимся в коронный клетчатый пиджак с золотыми пуговицами, в ресторане «Минск» первыми – А.П. и Лена ещё «приводили себя в порядок» в каютах к ужину.
 - Не принято вроде как приходить первыми, - сказал Ульянов. – Алла Петровна меня пару раз даже ждать заставляла, чтобы сделать вид, что мы по-светски опоздали минут на десять-пятнадцать.
 - На приём к английской королеве?
 - Не к королеве, но действительно на приём в английское, кажется, посольство. И потом в Кремль… Физически просто не могу опаздывать. По аэропортам слоняюсь, приехав загодя и ожидая регистрации. 
 - Подавать? – подошла улыбчивая розовощекая официантка Оксана. – Сегодня ушица, рыба всякая, бароболя…
 - Что-что? – переспросил я.
 - Ой, картопля я хотела сказать. Молоденькая. Со сметанкой!
 - Чуть попозже, Оксаночка. Женщин подождем. А пока можно водички минеральной?
 - Конечно! Может, горылки, верней, водочки? – Оксана склонилась над столом, обозначилась, как весенний овражек в заснеженном поле, глубокая ложбинка в вырезе платья. - Сегодня капитан угощает.
 - Спасибо, Оксаночка, - улыбнулся Ульянов.
 - Спасибо – да или спасибо – нет?
 - Огромное спасибо – нет. Пока.
 - Значит, трошки попозже.
 - Совсем трохи… Итак, Михал Алексаныч, - продолжил я, - поиграв в театральной студии в Таре, потом в Омске, куда мама проводила вас, как вы говорили, с мешком картопли, как говорит Оксанка, вы на свой страх и риск отправились покорять Москву. Миллионы ваших сверстников жили по принципу «Где родился, там и пригодился», а вы отправились. Что это – чувство пути, о котором говорил Александр Блок? Что-то вас вело, толкало изнутри?
 - Да ничего меня особо не толкало. Поехал… А вполне возможно, и не сложилась бы жизнь. И могла бы выйти совершенно, так сказать, противоположной.
 - Например, могли бы спиться и давным-давно отправиться к праотцам?
 - Этих тьма примеров. Но есть и другие. Вили Вейнгер, москвич, еврей. Замечательный был парень, прекрасная семья. Я у них питался какое-то время во время учебы. После окончания Щукинского училища в 1950-м по распределению он уехал на три года в Иркутск. Стал там первым актёром, одним из лучших в Союзе актёров периферии, народный артист, всевозможные премии… Он состоялся как творческая личность, он счастливый человек! У меня бы, скорей всего, так судьба не сложилась. Я бы, наверное, попал бы под какое-нибудь влияние. Бог знает, куда утартало бы. Может, и спился.
 - Aut Caesar aut nihil  - или Цезарем или никем, как говорили римляне? А обратно смогли бы вернуться, и, скажем, играть в Омском театре?
 - Нет. В этом смысле мы, тайно уезжавшие оттуда, как бы сжигали за собой мосты. Потому что Самборская обратно уже никого не брала. Считая отъезд в Москву изменой, предательством.
 - А что за Самборская такая?
 - Лина Семёновна.
 - Тоже еврейка?
 - Замечательная личность! Увидев её, статную, величественную, как Екатерина Великая, я понял, что меня, небольшого такого крепыша-головастика, ни за что не примут. Но прочёл своего «Рыцаря бедного», которого выучил в сарае, убирая навоз, отрывок из «Мертвых душ» о птице-тройке…
 - А, так ещё с той поры ваше трепетное отношение к Николаю Васильевичу?
 - И меня приняли. И помню, как плакал, впервые в жизни, когда опозорился в роли Шмаги из «Без вины виноватых», – которого, кстати, и сейчас играю, вот кульбит судьбы… (Забегая вперед, о кульбите, о судьбе, о круизе: последний раз в жизни Ульянов выйдет на сцену 29 января 2004-го года в спектакле Театра Вахтангова «Без вины виноватые» в роли Шмаги. – Прим. автора.) Тогда Самборская чуть по полу от хохота не каталась, глядя на мою игру. Когда я фразу произносил: «Ну и дальнейшее наше существование не обеспечено!..» Вся ее царственная плоть сотрясалась от смеха. А я рыдал, сокрушался: конец, думал - я хуже, бездарнее всех!..
 «Лина Семёновна Самборская своеобразная была Дама, - вспомнит актриса Омского академического театра драмы Елена Аросева, сестра Ольги Аросевой. – Она в театр приезжала на лошадях и в коляске. Она была первой, кто углядел в молодом Мише талант. Любила его. Переживала, когда он уехал…»
 (Вообще Омск, где так любили гастролировать ещё в XIX веке великие Мамонт Дальский и Александра Яблочкина, традиционно щедр на театральные таланты: марсианского облика Владислав Дворжецкий, сыгравший с Ульяновым в «Беге» генерала Хлудова,  головокружительная  Любовь Полищук, «главный» голос российского телевидения Сергей Чонишвили, сын легендарного Ножери Чонишвили, самый популярный «мент» телесериалов Юрий Кузнецов и многие, многие…)  
 - …И каковы были ваши первые впечатления от столицы? Долго ощущали себя провинциалом? Ностальгия по селу, по Таре, по Сибири не мучила? Вы столь  пронзительно это чувство сыграли в образе генерала Чарноты из «Бега», что, уверен, и сами подобное испытали.
 - Впечатления помню. В августе 46-го, испросив разрешение, благословение, как раньше говорили, у отца, приехал я на свой страх и риск в Москву. Первым делом отправился на поиски Красной площади. С Курского вокзала приехал на Красные ворота, полагая, что где ворота, там и площадь. Разочарование помню: и это легендарная Красная площадь, где бывает сам товарищ Сталин, где происходил Парад Победы?.. Спросил у прохожих. Оказались бдительными. Тут меня и взяли.
 - В каком смысле взяли? Арестовали? Вот оно что… Недаром сказал кто-то, что в России художник должен посидеть в тюрьме. На каторге побывать. Артисты Иннокентий Смоктуновский, Георгий  Жжёнов, Пётр Вельяминов сидели…
 - Да что ты затараторил! Не сидел я в тюрьме. Отец перед моим отъездом подарил мне трофейный чемодан. Ничего особенного, но заграничный. Да дело даже не в чемодане. С оружием меня взяли.
 - Что?!
 - Отец привёз и маленький немецкий пистолет. Красивенький такой, аккуратненький. Я клянчил, клянчил и выклянчил. И, как последний идиот, приехал с пистолетом в Москву.
 - Отстреливаться?
 - Когда меня остановили для проверки, пистолет, аккуратно завёрнутый в тряпицу, лежал в чемодане. Под сушёной картошкой, бельишком, рубашонками, парой штанов. «А это что?» – поинтересовался патрульный, указав на тряпицу. «Вакса», - выдавил я, ни жив, ни мёртв, отлепив от пересохшего нёба язык. И мне поверили!.. Вот случай. Посадили б тогда – и была бы жизнь моя ой как далека от искусства.
 - Отец, кстати, много привёз с фронта? Ведь привозили люди… Одна наша «Трудовая» чего стоит!..
 …«Трудовая» - название станции по Дмитровской железной дороге, километрах в сорока от Москвы. Одно время, не имея квартиры, мы с Еленой и крохотной тогда ещё нашей  дочкой Лизаветой жили на даче Ульяновых в посёлке Ларёво, граничащем с «Трудовой». А в этой «Трудовой» традиционно, со сталинских времён располагались просторные, с участками по 1-2 га, добротные дачи военачальников, отличившихся на фронтах Великой Отечественной, отмеченных наградами. Использовали генералы при строительстве и обустройстве своих дач как отечественные материалы, так и трофейные - хрустальные люстры, ковры, мебель, кованые решётки и чуть ли не мраморные плиты с лютеранских кладбищ. Один из командовавших армией, а может быть, уже его наследник обнёс свой поросший елями огромный участок высоченной кованой решётчатой оградой, в рисунке коей отчётливо просматривалась свастика. Помню, с Михаилом Александровичем и Лизкой пошли мы как-то накопать ёлок, чтобы посадить перед участком. И наткнулись в лесу на стихийную свалку, возникшую после того, как сразу несколько хозяев дач на «Трудовой» сменилось (ветераны умирали, наследники рухлядь выбрасывали, всё перестраивали или продавали дачи и уезжали в Израиль, в Штаты). Чего там только не было, на этой примечательной свалке! И заржавевший флюгер в виде петуха, и разломанный радиоприемник, точь-в-точь такой, как у Штирлица, и истёртый собачий ошейник с заклепками, с выгравированной на бляхе готическим шрифтом кличкой Ralf, и разбитое зеркало в резной оправе, изготовленное на зеркальной фабрике города Оснабрюкк, и останки швейной машинки «Zinger», и дырявые горные башмаки, сделанные во Фрайбурге, и изрешеченная немецкая каска, на которой, видимо, дед-генерал на даче учил стрелять внука, и давно пришедшая в негодность кофемолка, и обгоревшие настенные часы из Магдебурга… Михаилу Александровичу, хоть по-мальчишески и засверкавшему глазами, но даже в лесу не забывавшему про ЦК и звание Героя Социалистического труда, копаться в помойке было никак не можно. Мы же с крохой Лизкой, мало что, конечно, смыслившей, шуровали почём зря. Морской колокольчик из далёкого портового города Гамбурга у меня хранится до сих пор; жаль без языка и не звонит.    
 - …Да нет, привёз отец немного, - продолжал Ульянов. - Часы, помню, у меня первые появились немецкие. Какие-то тряпки…
 - А могли реально за пистолет посадить? Не стали бы они слушать объяснений, что, мол, трофейный, отец с фронта привёз…
 - Какой там! Тогда всюду шпионов и бандитов ловили. А у меня, наверное, больно уж  растерянный вид был.
 - Но объяснили вам, как до Красной площади добраться? Это в бессмертной поэме Венедикта Ерофеева «Москва - Петушки» лирический герой всё никак не может попасть на Красную площадь…
 - Потом на пересадке на «Комсомольской» меня проверили. И ещё несколько раз с этим чемоданом шпионским задерживали. Я благодарил Бога, что пистолета там уже не было.
 - А куда вы его выбросили?
 - Не помню. Это так важно? Ты как следователь…
 - А может, как раз из него и совершали убийства члены банды «Чёрная кошка».
 - Может быть. Поселился я в Сокольниках у Клавдии Тимофеевны, обещавшей отцу приютить меня на первое время. Старый двухэтажный дом со скрипучими лестницами, с палисадником, с бесчисленными жильцами, то дружившими между собой, то враждовавшими и колотившими друг друга, стоял в глубине двора. Кругом - такие же дома. Сейчас там везде многоэтажные громады улицы Гастелло, кстати. Мне в комнате, которую занимала Клавдия Тимофеевна, был отведен диван. Первые мои впечатления? Одиноким я себя чувствовал в Москве.
 - Одиноким провинциалом?
 - Когда проваливался в одном, другом институте… Поделиться-то не с кем было. Бабушка, у которой я жил, работала на конфетной фабрике. И приносила мне шоколадный лом, которому я радовался. Вот так жили. Я учил в саду или в глубине Сокольнического парка стихи для поступления, мечтал, страшился, проваливался… Сложное, неоднозначное было чувство: никому не нужен абсолютно в этом огромном городе, но в то же время интересно… Провалившись всюду, я впал в панику. Аховое было положение – домой вернуться не мог, не взяли бы, а без театра себя уже не представлял. И вот – опять случай! – бреду я по улице, готовый уже бог знает к чему, и сталкиваюсь со Славкой Карпанём, тоже студийцем из Омского театра. Выслушал он меня, пошли, говорит, со мной, я в училище при Вахтанговском театре поступаю, они ж у нас в войну были… А я и не знал о существовании такого училища. Пошли на Арбат. Сдали мы экзамены – Захава принимал. С многострадальным своим, уже проволокой перетянутым чемоданчиком я переехал в общежитие на Трифоновскую улицу.
 - Растиньяковское было в вас? Азарт завоевать Москву?
 - Нет, я не Растиньяк. Просто сложилось так. Растиньяков в жизни я знавал – это люди с такой хваткой, с таким напором, ого-го!..
 - А вы, выходит, просто плыли по течению. Просто в Москву приплыли…
 - Нет. В Москву – это было всё-таки мое волевое решение.
 - Наконец-то! А то читатели подумают: маршала Жукова играл, с волевым таким подбородком – а сам на самом деле…
 - Я, конечно, очень хотел и делал всё, чтобы зацепиться в Москве. В том числе совершал глупейшие поступки. Например, пошёл к Вере Николаевне Пашенной, актрисе Малого театра. Узнал, где она живет, и пошёл, ещё до встречи с Карпанём, чтобы попросить великую артистку помочь мне поступить в театральное училище. Была какая-то такая отчаянная и нелепейшая, не растиньяковская попытка. Потому как таких молодцов сотни там ходили. Естественно, она бы меня послала куда подальше. Но у меня, слава богу, не хватило мужества постучать в дверь.
 - А может быть, вы такое на неё неизгладимое впечатление бы произвели, что не только помогла бы, но и… История сцены знает сколько угодно примеров! Эдит Пиаф, например, скольких молодых симпатичных мужчин сделала звёздами! Да не только во Франции, в Голливуде, и у нас, во ВГИКе, например, именитые, всенародно любимые киноартистки помогают хорошеньким абитуриентам…
 - У меня бы ничего не получилось. Не тот я был парень. Замкнутый, зажатый, молчаливый, невыразительный. Не Растиньяк, не Шарль Азнавур. Дундук.
 - Вы однажды кого-то из великих французов процитировали: гении рождаются в провинции, а умирают в Париже.
 - Да, и это верно. Так было. И есть. Дело в том, что нацеленность, пробивной потенциал провинциалов часто намного выше, чем у жителей столицы, привыкших ко многому с детства, с рождения. Особенно в нашем мире. Мы с тобой уже говорили об этом. Очень редко встречается серьёзный парень или серьёзная  девица – коренные москвичи. Чехов, Есенин, Шукшин, Распутин родились в провинции.
 - Говорили мы с вами на эту тему неоднократно, Михал Алексаныч! И я, как коренной москвич, привожу другие примеры – Пушкин, Лермонтов, увидевшие свет в Москве.
 - Которая не была тогда столицей, - напомнил Ульянов. – Пушкин, Лермонтов – это, конечно, аргумент. Но с периферии выживают только сильные, закалившиеся. Естественный отбор происходит.
 - А в этом нет опасности? Стоит открыть по-настоящему шлюзы – и в Москве, в центре москвичей-то настоящих не останется. И сейчас уже это происходит. Медленнее, чем другие европейские столицы, но и Москва темнеет. Чернеет.
 - Конечно, есть опасность. К сожалению, регулировать мы, по сути, ничего не можем. Приезжают люди с мешками денег… Но это отдельный разговор. Довольно невесёлый.
 - Я заговорил о том, что Смоктуновский с Жжёновым сидели, школу жизни, как говорится, в лагерях прошли. Вы тоже - не о тюрьме, но о непростом жизненном опыте провинциалов. Шукшин, например, кем только не работал. И фронтовик Астафьев. Не говоря уж об узниках ГУЛАГа Шаламове и Солженицыне. С другой стороны, говорят, чтобы понять, и, видимо, изобразить гуся, необязательно жариться на сковородке. Насколько важен для художника жизненный опыт? В частности, для актёра? Всегда и во всём ли его может заменить воображение или, скажем, опыт режиссёра?
 - О писателях говорить не буду. Тебе видней.
 - Наличие отсутствия жизненного опыта ощущается то и дело, - вздохнул я.
 - А для актёра важен талант. Талант, как деньги, говорил Михоэлс – или он есть, или его нет. У нас сейчас одна девчонка очень проявляется – ни кожи, ни рожи, маленькая, зад висит, ничего в ней, вроде бы, нет. А выходит на сцену – глаз оторвать нельзя. А появляется деваха видная, хорошенькая, фигуристая – поначалу да, привлекает, но не далее того… Талант – главное в актёрском ремесле.
 - Согласен. Но вы же сами сказали, что прожитое должно быть видно на сцене, на экране… Вот у Жжёнова, например, видно. Или из молодых: Елена Майорова, окончившая школу-студию Олега Табакова, артистка МХАТа, моя хорошая знакомая. Так у неё в глазищах на экране, здесь, на теплоходе фильм с ней был, огромных, синих, надрывных – и детство в глухом сахалинском посёлке, который намертво заносило снегами на много месяцев; и порт с бичами-алкашами; и непринятия, провалы её, кстати, в московские театральные училища; и работа по лимиту обмотчицей труб на морозе; и даже …невозможность родить ребенка после операции…
 - Это так, Сергей. Но всё же главное – талант, - повторил с нажимом Ульянов. – Затем – обстоятельства. Условия, так сказать, в которых ты произрастаешь. Склад вокруг тебя. В каком театре, с кем работаешь, кто у тебя партнер. И, безусловно, востребованность, нужность актёра. А дальше уже твоя глупость. Или ум твой. Я знаю огромнейшие, великие таланты, которые были нещадно пропиты… Но давай уж об этом потом, - сказал он, когда наконец пришли Алла Петровна с Леной.
   «Капитанский ужин» был отменным. Чего стоил один жареный фазан под бургундским соусом с луковой карамелью, чесноком и спаржей. Мы с А.П. выпивали. Я позволил себе лишнего. Став цвета флага СССР (такая у меня специфика), с немалым даже пунцовым оттенком,  был не совсем адекватен, хохотался. 
                                                     х             х            х                               
 - Эх, Сергей! – вздохнул Ульянов, когда А.П. с Леной ушли в музыкальный салон на концерт «Таланты наших пассажиров», а мы с Михаилом Александровичем (недолюбливавшим, как я замечал, самодеятельность) прогуливались по палубе. -  Ну здесь бы хоть попридержался. Выпил две-три рюмки – и ладно…
 - Обещаю попридержаться. Мы с вами остановились на роли, притом далеко не эпизодической, которую играет в жизни актёра зелёный змий. На талантах, нещадно пропитых.
 - У нас был такой Ванька Соловьёв. Редчайшего таланта явление! Выходил – и люди таяли. Спился. Абсолютно. Это было в 50-е. Он репетирует, репетирует, репетирует, заглавную роль притом, все говорят: гениально! А на сдачу худсовету заявляется пьяный в дымину. Просто никакой.
 …Сергей Соловьёв, кинорежиссёр, вспоминал в разговоре со мной, как на праздновании своего 50-летия Ульянов рассказывал, произнося тост за Аллу, что чудом однажды не попал под трамвай: «Я пил, пил, пил, пил. Мне много раз говорил Рубен Николаевич Симонов: Миша, не пей водку, на тебя это действует плохо, есть люди, которым ничего, а на тебя очень плохо. Я послушаю – и опять пью, пью… Кончилось тем, что напился я в очередной раз, не помню, где, с кем, помню только, как очнулся лежащим на асфальте с задранной штаниной. И вплотную к ноге – колесо. Я, пьяный еще, понять не могу: что за колесо? А это трамвай!.. И я понял в тот момент, что мне нужно жениться, и именно на Алле Петровне, за которой тогда ухаживал. А та скульптурная композиция – лежащий с задранной штаниной на рельсах Ульянов, колесо затормозившего в последний миг трамвая – до сих пор стоит перед глазами».
   И Юрий Петрович Любимов, создатель Театра на Таганке, некогда игравший с Ульяновым в Вахтанговском театре, кое-что поведал на эту тему: «Михаил выпивал тогда крепко. Едем из Сибири с гастролей, большие гастроли были, а он же сибиряк, ну и отмечает в вагоне-ресторане успех на родине. Ко мне подходит наш шеф Рубен Николаевич Симонов, говорит: «Юр, Миша там очень сильно выпил, помоги». А я здоровый тогда был. Взваливал его на спину и тащил из вагона-ресторана на себе чуть ли не через весь состав, укладывал в купе… Мы с ним дружны были».
 - …Михал Алексаныч, простите за нескромный вопрос. А у вас с зелёным змием как складывались отношения? Мне рассказывали, что бывали времена, давно уже, правда, когда чуть ли не приносили вас из ресторана Дома актёров, благо недалеко, через Пушкинскую площадь, поднимали на лифте, прислоняли к двери, звонили и ретировались, а вы, когда домашние открывали, вваливались и засыпали в прихожей на полу.
 - Кто это, интересно, тебе рассказывал?
 - Знамо дело – та, которая бегала вокруг и кричала: «Папа! Папа!»
 - Всякое бывало, - неохотно, со скрипом признал Ульянов, вглядываясь в глянцевитую мраморно-изумрудную воду под бортом. - Одно время мы сдружились в театре, Юра Яковлев, Женя Симонов, я, другие – и увлеклись этим делом. Но одни увлеклись, имея тормозную систему. А другие – таковой не имея. Считается, что алкоголизм – не дурость, а болезнь. Я считаю, что это и дурость, и болезнь одновременно. Например, Юрка Яковлев всегда мог остановиться, дальше, мол, не могу и не буду. И ни за что в него нельзя было больше залить, даже четвертинки.
 - А бывало – заливали?
 - Я же говорю, всякое бывало.
 - Но Ипполит из «Иронии судьбы» был как кремень?
 - Женя Симонов тоже останавливался, когда перебирал. А у меня тормоза отказывали. Да вообще тормозной системы не было. Продолжал, не мог остановиться.
 - И тогда, как мне поведали, Алла Петровна, ваша супруга, встала на подоконник на восьмом этаже, открыла окно и…
 - И сказала: либо со мной, либо без меня. И я поопнулся: бросил. Несколько лет вообще не пил. Ни грамма.
 - Не с понедельника, как многие, не с Нового года или дня рождения – а просто взяли и бросили? Не зашивались, не кодировались?
 - Тогда этого всего ещё не было. Нет, с Нового года я до того много раз завязывал. А со старого Нового, на каком-нибудь капустнике в ВТО, в ЦДРИ или после премьеры -   развязывал. А в этот раз по-настоящему бросил. Потом я стал себе позволять чуть-чуть. Но такого, чтобы прислоняли, уже не было. А с некоторых пор к спиртному вообще стал равнодушен. Никакой радости оно мне не доставляет.
 - Помню, когда ваша дочь забеременела, вы в гостях у одного замминистра в доме на Бронной, где присутствовал и я, выпили довольно много шампанского, твердя, что хотите внука…
 - Будем и это обсуждать?
 - Не будем. Я видел на фотографиях, вы курили…
 - Курил. По две и больше пачки в день. Тоже бросал с понедельников, с первых чисел, со дней рождения… А потом сделал Алле Петровне на её день рождения подарок: бросил. Было это много лет назад. С тех пор не курю. Да и кроме всего прочего на горло стало действовать. Я бы не потянул такие спектакли, как «Ричард», «Антоний и Клеопатра», «Степан Разин», «Наполеон»…
 - И не тянуло? Я вот уже столько дней рождения бросаю…
 - Как Марк Твен?
 - Да. К сожалению, только в этом на него похожи многие пишущие: нет ничего легче, чем бросить курить – я это проделывал тысячу раз.
 - Помню премьеру «Председателя» в «России». Пока снимался, грамма не выпил. Когда шёл в кинотеатр, над знаменитой пивнушкой на Пушкинской площади висел огромный плакат: «Председатель»!» Премьера!» А когда мы выходили после премьеры кланяться, мне шепнули, что фильм уже запрещён. И его действительно запретили, немедленно разослали телеграммы по всем обкомам, райкомам партии – картину сняли с проката. Но кто-то где-то крутил, потому что последние дни «оттепели» стояли на дворе, всюду одновременно остановить было уже невозможно. И наверху плюнули: чёрт с ним! Опять – случай. Проскочили в захлопывавшуюся дверь. А тогда, после премьеры, мы с автором сценария Юрием Нагибиным, который тоже крепко закладывал, загудели – то ли с радости, то ли с горя, что запретили. На даче у него в Красной Пахре. Когда утром проснулся, первое, что захотелось – похмелиться и закурить.
 - Как в анекдоте. Мужик, вознамерившийся повеситься от беспросветности жизни, забравшись уже на шкаф, чтобы оттуда сигануть с петлёй на шее, обнаруживает там недопитую бутылку и чинарик. Выпивает, закуривает, глубоко так с наслаждением затягивается…  И говорит: «А жизнь-то налаживается!..» Юрий Маркович Нагибин мне предисловие к первому опубликованному рассказу написал. И на совещании молодых писателей, где он вёл у нас семинар, рассказывал в застолье (горжусь, грешным делом, что в компании с ним тоже бражничал), как бурно вы тогда отмечали выход «Председателя». Сказал, что Миша Ульянов - благодаря Аллочке - сгусток воли.
 - Какой там сгусток!
 - Расскажите о вашем общении с Нагибиным. В то время это был действительно чемпионский дуэт.
 - До сих пор испытываю бесконечную благодарность Юрию Марковичу за то огромное актёрское счастье, которое даровала мне написанная им роль! Блестяще, отлично написанная! Но, я вот что думаю: может, и не удался бы ему такой сильный, могучий герой, если бы не заговорил он о самом главном, наболевшем – о хлебе.
 - В продолжение темы: вы ведь были знакомы, скажем, с Высоцким? Кстати, они с Мариной Влади в конце 70-х плавали по Средиземному морю на этой же «Белоруссии», мне наш старший матрос Саня про него рассказывал, как ходил по палубе на руках от восторга, пел тут, выпивал в «Орионе», в «Одессе», в «Клиппере»… Тоже капитан  угощал. В Монте-Карло проиграл много Высоцкий, Марина еле-еле от игорного стола оттащила… Как, по-вашему, - это один из талантов, загубленных водкой? Или что-то другое?
 - Я не так близко был с ним знаком.
 - Хорошо помню ваши слова у Театра на Таганке во время прощания с ним. Я в той неимоверной очереди стоял тогда, чтобы проститься. «В нашей актёрской артели большая беда, - вы сказали. - Упал один из своеобразнейших, неповторимых, ни на кого не похожих мастеров. Говорят, незаменимых людей нет – нет, есть! Придут другие, но такой голос, такое сердце уже из нашего актёрского братства уйдет…»
 - Там не только я выступал – и Юра Любимов, и Булат Окуджава, и Никита Михалков…
 - Да, я помню, Никита сказал: «Умер Народный Артист Советского Союза. В самом истинном смысле этого слова…»
 - С Высоцким мы были знакомы. Но не близко.
 - Ленка мне с гордостью рассказывала, как где-то вы с ним встретились, разговорились, он спрашивает, глядя на Лену: «А что это за девушка такая очаровательная с вами?»
 - Не помню.
 - А художник Михаил Шемякин сказал, что Володя вас очень любил, восхищался вами, много рассказывал о вас, когда бывал в Париже, в Нью-Йорке…
 - Правда? – польщёно сверкнули глаза Ульянова. - Встречались в основном в буфетах киностудий, в театрах, у нас, у них на Таганке… Вообще скажу тебе, что артисты пьют не больше других людей. Просто они на виду. Что сказать о Высоцком? Несчастный он был человек – не мог остановиться, входя в «пике». Больной был. Если бы он был другой… но он бы и другой певец был. И вполне вероятно, вообще такого певца не было бы. Надорвал он себя. Угробил. Но это всё общие слова, которые ничего не дают в его понимании…
 - В 60-х, когда он только начинал, его маленьким Ульяновым называли.
 - Я знаю только одно: он мне помог в работе над «Братьями Карамазовыми». Типом человеческой индивидуальности. Вот этот вот беспредельный, безудержный загул, жизнь истинно русского человека. У американцев такого быть не может. Они спиваются, но по-другому. Этот же спивается и жалеет всех. И себя жалеет. И весь мир. Может всё, последнюю рубаху в буквальном смысле слова отдать. Или положить голову за идиотство какое-нибудь. Всё нелогично, всё несуразно… Замечательная фраза есть у Мити Карамазова: «Широк русский человек! Широк! Надо бы сузить». И ещё фраза удивительная – про баб: «Я же их миленьких всех любил и никого не обижал!..» - Ульянов умолк, глядя на купающиеся в чёрно-лиловом море изумрудно-голубые звезды.
 - Вы так проникновенно – про баб…
 - Достоевский, не я.
 - А я видел, как вы по-настоящему, по-мужски на красивых женщин смотрите. И здесь, на отдыхе. На буфетчицу капитана Настёну, например. На полногрудую румяную Оксанку из ресторана…
 - Ты опять за своё, Сергей?
 - Не жалеете, что всю жизнь сдерживали, ограничивали себя? Табуировались, так сказать? Не слишком ли уж «сузили», если по Достоевскому? Ведь такие возможности предоставляла жизнь знаменитейшему в стране киноактёру! Можно только представить, какие женщины, было б желание, не могли бы отказать… Тот же Нагибин, хоть и не актёр, но известный писатель, у нас на совещаниях молодых литераторов, помню,  особенно жаловал  хорошеньких поэтесс, в крайнем случае, критикесс. Тот же Высоцкий, который, по воспоминаниям друзей, до прекрасного полу был ох как охоч, ходовым был…
 - Не жалею, - сухо оборвал Ульянов. – И говорить на эту тему не желаю. Это моя жизнь. Такая, как есть. Пусть другие живут иначе. А что касается Высоцкого…Знаешь… «Так он так же похабничает, как мы!» - вскричала толпа, наблюдая за сожжением нецензурных рукописей лорда Байрона. «Не так, как вы, подлецы! - ответил в России Пушкин. - Иначе!»
 - Не сердитесь. Я просто пытаюсь понять… русского человека. Но это Достоевскому даже не до конца удалось… Так вы говорите, что и роль Мити Карамазова - случайность?
 - Не совсем. До этого я сыграл «Председателя». Который, кстати, очень пугал режиссёра Пырьева. Он меня боялся, пробуя.
 - Боялся в каком смысле? Что вы ему морду набьёте, если не возьмёт на роль?
 - Сомневался до последней минуты. Кирилла Лаврова он сразу увидел и утвердил в роли Ивана. А ко мне приглядывался. Иду я как-то по Мосфильмовской улице, вдруг машина останавливается, выглядывает какой-то человек и смотрит на меня, смотрит, угрюмо, вопрошающе… Это был Пырьев Иван Александрович. Увидел, что я его узнал, захлопнул дверцу и уехал. Я гадал: к чему бы это?.. В конце концов, он решился. Он требовал страстей. И сам был страстным, безумным человеком. Обожал, кстати, женщин. Он мог бы сыграть отца Карамазова грандиозно! Он всегда сам показывал, как надо, и показывал гениально! Я старался. Он говорил: что ты всё время орёшь?! Я объяснял, что, мол, тут у Достоевского написано: «возопил», «неожиданно крикнул», «неистово рявкнул»! Мало ли что написано, ругался он, ты от себя играй, не от кого-то! А проклятую эту книгу выбрось!.. В конце концов – не без натиска воли Пырьева, поставившего себе главной задачей раскрыть тему взаимоотношений между людьми, показать «беспощадную любовь к человеку», - я определил тему своей роли как исступленное стремление Дмитрия понять, отчего люди так пакостно живут, почему так ненавидят друг друга?.. Это был молодой мужик с могучими мышцами, но мальчишка, с очень ранимой, нежной, слабой душой…
 - Могучие мышцы вы качали?
 - Актёру необходимо за физической формой следить…
 (Ульянов регулярно делал зарядку с гантелями, отжимался, подтягивался на турнике – но тайно ото всех, я никогда не видел его упражняющимся. Он от природы, сибирской, могучей, был чрезвычайно силён. Его любимая артистка Юлия Борисова вспоминала забавный эпизод. Во время гастролей Театра Вахтангова в Венгрии, между спектаклями они почти всей труппой отправились загорать на Балатон. Разделись, Борисова была в новом, только купленном шикарном купальнике. И вдруг она ловит на себе какие-то странные взгляды сопровождающего их «искусствоведа в штатском», как называли тогда представителей Комитета госбезопасности. Не зная уж, что и подумать, Юлия Константиновна опускает глаза и видит на своих обнажённых бёдрах страшные кровоподтёки – это были следы от пальцев Ульянова-Антония, накануне в спектакле бросившегося к её ногам и не рассчитавшего свои силы; бывали и случаи, когда он на сцене сметал всё на своём пути, в спектакле «Я пришёл дать вам волю», когда его Степана Разина вяжут, актёры так и летали по сцене, кое-кто находил себя даже глубоко в кулисах.)
 - …А вообще это большая удача, что довелось сыграть Митю Карамазова. Обстоятельства, которые помогли мне выявиться. Ведь можно было делать заделаться поперёк судьбы, разорваться на десять частей, но если нет роли, то, что там разрываться? Где?.. А это была роль.
 - Приходилось всё-таки себя насиловать во время работы? Недавно показывали «Братьев» по телевидению. С сегодняшней точки зрения представляется, что со страстями там явный  перебор.
 - Сегодняшней – может быть. А для меня, например, современные постановки Достоевского непонятны – бур-бур-бур-бур-бур… Бурчат себе под нос киношными делами. А я не понимаю, про что они играют, о чём речь. По-разному можно относиться к нашим ролям: Юлии Борисовой, Юры Яковлева, моей – Рогожина. Я ведь, по сути, безумца играю. Сумасшедшего. Но это же и есть Россия, русское…
 - Вы намекаете на то, что Россия – это непременно сумасшедшее?
 - Я говорю о крайностях характера. Полярностях, что ли. Которые показывал Достоевский. Не ограниченность, но безграничность. К вопросу, как спивается американец или финн, и как русский. «Братья» - это метафора, подразумевающая определенный тип, характер, верней, множество характеров. Но писал-то гений о русских людях. Не о шведах. Не об англичанах. Не о швейцарцах. А то выходит нечто усреднённое. Как евростандарт так называемый…
   Мерцали, переливались вдалеке огни какого-то города. Вблизи от «Белоруссии» в темноте прошелестел парусник.
 - Достоевский в «Идиоте» в финале писал: «И всё это, и вся эта заграница… одна фантазия, и все мы за границей, одна фантазия…»
 - Не говорите… Но, возвращаясь к первому вопросу моего интервью…
 - Неприлично затянувшегося, надо признать, - сказал Ульянов. - Ты посмотри на часы – почти два, скоро остров Страмболи. Пошли спать.
 - В первый день круиза я спросил, мечтали ли вы о путешествиях, о загранице?
 - Какой русский не мечтал?.. Но об этом потом как-нибудь. Концерт закончился.
                                                х               х                х
   Но не тотчас суждено мне было воротиться в каюту к жене, уснувшей после концерта.  По дороге я встретил Марину, давешнюю экс-Мисс «Круиз», в вечернем декольтированном платье с обнажённой спиной и разрезом до бедра. Познакомился я с ней, похожей на иностранку и на загадочную героиню Светланы Светличной из «Бриллиантовой руки», утром у стойки бара «Нептун», констатировав: «You are very attractive!» Потом мы играли в пинг-понг, она угощала нас с Леной коктейлем, уверяя, что деньги для неё теперь не проблема,  ругала почём зря Совок, смеялась над «Березками», рассказывала о своих друзьях и подругах по инязу, разъезжающихся по миру…
   В Генуе её должен был встречать богатый муж-итальянец. И начиналась новая жизнь. Но необходимо было проститься по-человечески со старой.
 - Пошли ко мне, - предложила она, рассыпав платиновые волосы по обнаженным плечам. – Так хреново на душе… Поболтаем, выпьем чуть-чуть…
 - Пошли, - не смог отказаться я.
 - …Я в Неаполе новый купальник прикупила, - сказала она, переодевшись в ванной,  закурив. - Отпад, последний визг! Мои девки б в Москве все сдохли б. Если б увидели, - добавила, вновь погрустнев. - Хочешь посмотреть?
 - Интересно бы взглянуть, - машинально ответил я. – А в Москве твои девки все – б…?
 - Будто ты не в курсах, кузницей каких кадров является наш славный иняз имени Мориса Тореза? Зимой как-то идёт моя подруга, возле института эзгибиционист навстречу, раз – и распахнул пальто, под которым голо… Подружка моя приходит, смеётся: нашёл тоже место, да кого возле нашего Тореза этим удивишь?.. 
   Золотисто-изумрудный, под цвет глаз, шёлковый халатик соскользнул на пол. Марина встала, сунула ноги в прозрачные пластиковые босоножки на высоченных каблуках, прошлась по каюте, слегка покачивая бедрами. Новый купальник был даже не мини-бикини, как те, в коих она красовалась у бассейна. Он вообще был чисто символическим – одна тесёмочка на сосках, параллельная – на бедрах и третья, перпендикулярная – где-то между ягодиц с нетронутыми еще солнцем узенькими полосками белой кожи и  недобритыми волосиками спереди.
 - Нравится? – спросила, обволакивая меня туманно-изумрудным взглядом. – Нравлюсь?
 - Угу, - кивнул я, напомнив себе Никулина в номере у героини Светличной.
 - Выпьем? – Марина присела ко мне на колени, обняла за шею, закинула ногу на ногу.
 - Мне бы пива, - вдыхая запах французских духов, отвечал я, как в кино.
 - Вино! Только вино! Я в Неаполе взяла большую бутыль кьянти, ты пьёшь кьянти?
 - Пью.
   Она налила вино в стаканы, мы выпили. Я подумал о том, что ни одно путешествие в моей жизни не было таким кинематографическим.
 - Эффектный купальник?
 - Эффектный. Но неброский. Мягко говоря.
 - Настолько неброский, - выплеснула она мне улыбку прямо в лицо, - что с первого взгляда не определишь, есть он или его нету? Спорим?
 - На что?
 - На желание, - прошептала она мне на ухо, расплющив правую грудь о моё плечо. – Закрывай глаза.
   Я покорно закрыл.
 - Раз, два, три! – скомандовала Марина, выключив свет.
   Она стояла посреди каюты без купальника, насколько я смог разглядеть в отблеске луны и береговых огней, оставшись лишь в босоножках, приподнимая, как на фотографиях в эротических журналах, волосы руками. Выбритые, белеющие ее подмышки вдруг вызвали во мне тревогу: а если сейчас, в этот самый момент распахнётся дверь и вломятся в каюту Елена, А.П., Михаил Александрович, капитан корабля, ещё кто-нибудь? Как в «Бриллиантовой руке» ворвались в номер отеля «Атлантик»… Марина легла.
 - Иди ко мне, - томно прошептала, раздвигая слегка согнутые в коленях ноги с изящными  длинными пальчиками с педикюром.
   Я медлил.
 - Ну, иди же, дурачок! В чём дело? Иди скорей…
 - Я лучше к себе пойду.
 - Почему, дурак?
 - Не получится.
 - А мне казалось, я тебе нравлюсь. Там, у бассейна, ты что-то такое залихватское сказанул. Какая я? Very attractive?
 - Очень привлекательная, - пробормотал я.
 - Но почему тогда?.. А-а, поняла! Ты боишься своего знаменитого тестя!.. Точно! И страх перед маршалом Жуковым сделал тебя импотентом! Ха-ха-ха-ха!..
   Она долго в голос хохотала, размахивая где-то под потолком каюты бесконечными, смугло поблескивающими в полумраке ногами.
 - Я пошёл, - сказал я, отпирая дверь каюты.
 - Подожди, - она поднялась, накинула халат. – Давай покурим. И выпьем. На посошок.
 - Покурим. И выпьем.
 - Завтра же, верней, уже сегодня, через несколько часов – Генуя. Меня встретит мой муж Лоренцо Скакабаротти. И всё.
 - Почему всё? Начнётся твоя итальянская жизнь… Скажи, - спросил я, когда мы выпили и закурили. – Зачем тебе это надо было? – я кивнул на постель.
 - Тебе интересно, как писателю? – сказала она – и слёзы вдруг блеснули в глазах.
 - Мне кажется…
 - Тебе правильно кажется. И я уверена, ты будешь писателем. Если понял, что я не тебя, верней, не конкретно тебя хотела, а…
 - А кого же?
 - Значит, не понял… - она смахнула пальцем слезу со щеки. Помолчала. - Я через тебя, может быть… Ульянова хотела.
 - Ба!
 - И не потому, что как мужчина он мне так уж нравится, хотя, конечно, ничего... Есть мужики-актёры и помоложе, посексапильней. Олег Янковский, например, в которого я была влюблена. Саша Абдулов. Родион Нахапетов. Но Ульянов очень …русский. Мощный. И председатель колхоза, и маршал Жуков, и даже Ульянов-Ленин… - она отвернулась в темноту. – Ты будешь смеяться - у меня в чемодане моя октябрятская звёздочка с Лениным, которую мне в первом классе на Красной площади на грудь прикрепили… Может, я  через него, через Ульянова,  с Союзом, с Россией хотела проститься… - проговорила осипшим глухим голосом. – Может, я бы и не вздумала уезжать ни к каким макаронникам… Они жадные, как моя смерть, и совершенно нас не понимают. Если бы такой мужик, как он, встретился… 
 - Вон оно что… - обескуражено вымолвил я, не зная, как реагировать. - А на что тебе посредник? Попробовала бы самого его, кхе-кхе… закадрить. Дама ты видная…
 - У самого, говорят, да я и сама здесь видела, жена такая - мало не покажется.
 - В этом ты права. У Аллы Петровны не забалуешь. 
 - Я ведь больше не вернусь никогда…
 - Да ладно тебе, Мариш. Жить-то у нас становится всё лучше. Всё веселее.
 - В который раз… Да и мужик он, конечно, стопроцентный. Мачо. Я это как баба, как самка чувствую. На премьере в Доме кино в гардеробе стояла однажды совсем рядом … и чувствовала.
 - Думаю, для любого артиста это высшая оценка его таланта, притом столь атрактивной поклонницей. Рассказать ему?
 - Не забудь, главное, описать мизансцену, в которой услышал это признание… Не знаю, что на меня так подействовало. Может, Помпеи? Потрясающие эти фрески… и вся история… похожая на нашу, совковую: жили люди, ели, пили, веселились, любили друг друга – и вдруг ба-бах! И пи…ц. Как у нас Чернобыль.
 - Ты умнее, чем казалась.
 - А ты глупее… А скорей всего, я просто выпила лишнего – с утра в одном баре, в другом, и на Помпеях, на посошок да на посошок… Ладно. Прости. И прощай.
 - Может, адрес свой итальянский оставишь?
   В ответ она выплеснула в лицо мне шалый путанистый взгляд…
                                                       х            х            х
   Вернувшись в каюту, уснуть я не смог. Терзали смутные сомнения: прав ли? верно ли поступил?.. (Отмечу здесь, что это не единственный случай: женщины и девушки готовы были «на всё» только за то, по откровенному признанию весьма известной дамы, не говоря уж о студентках, провинциальных актрисах, продавщицах, парикмахершах, проводницах, дежурных по этажу, доярках и проч. и проч., - «что зять Ульянова».)
   Поворочавшись с боку на бок, посчитав слонов, уже под утро вышел на палубу, сел в шезлонг и принялся читать «Письма Плиния Младшего Корнелию Тациту», которые, прочтя, дал мне давеча Михаил Александрович, - в надежде, что эта доисторическая переписка послужит снотворным. Тщетно.
   Теплоход выдавливал из-под себя пенящиеся волны. Серебрились капли молока мстительной Геры, кое-где прикрытые тучами; летел Триптолем – Волопас; медленно катила куда-то колесница – Большая Медведица; кузнецы – Кассиопея – всё ковали свой клинок; Орфей продолжал играть на Лире; семь дочерей Атланта – Плеяды – печально смотрели вниз, на море. И Сатурн глядел – на серо-зелёные волны, на тускло уже мерцающие вдали огни Италии.
 «Campania felix» - «счастливая Кампания» - называли римляне этот край. Ценили «безмятежный отдых в Кампании на берегу одной из ее прелестных бухт» римские императоры: Божественные Юлий, Август, Тиберий, устраивавший здесь и по соседству, на Капри, оргии, о которых многие века потом складывались легенды, Гай Калигула, Божественный Клавдий (его супруга Валерия Мессалина была учредительницей  лупанария, борделя, самого изысканного и дорогого в империи, расположенного на вилле с каскадом бассейнов и фонтанов), Нерон, дававший здесь представления… «Цветущая, омываемая морем Кампания» была излюбленным местом отдыха и уединения римской элиты. Иметь недвижимость здесь считалось свидетельством избранности, принадлежности к миру «посвященных». (Нашу подмосковную Рублёвку, конечно, с этими местами не сравнишь, подумал я, но нечто общее, единящее, есть.) Весь берег в начале века и тысячелетия был застроен дворцами (причудливой архитектуры, многоэтажными, с многочисленными башенками, террасами), принадлежавшими сенаторам, патрициям, легатам, консулам, цензорам, философам (Цицерон был владельцем семи вилл), префектам и самым состоятельным людям метрополии, в основном стремительно разбогатевшим за несколько лет смутного времени междуцарствия. Жизнь их «протекала в праздности, развлечениях, разврате».
   Здесь праздновались Сатурналии, когда семь дней и семь ночей всем было позволено всё: упразднялись различия между господами и рабами, дом превращался в микро-государство, где высшие посты занимали рабы, с помощью жребия избирался лжецарь, а хозяева обязаны были прислуживать ему, выполнять любые желания, пусть даже оскорбительные, низменные и постыдные, сама хозяйка дома не имела права отказать ему  ни в чём (однажды режиссировала празднование Сатурналия сама Мессалина)…
   В жаркий августовский день в первый год правления императора Тита Флавия Веспасиана разразилось мощное извержение Везувия. Пепел, камни и огненная вулканическая грязь, которые с неистовой силой извергал из своего расколовшегося жерла вулкан, вскоре превратили прибрежную зону Неаполитанского залива в безжизненную пустыню. В тот день, 24 августа 79 года, погибли Помпеи, Геркуланум, Стабии, селения и виллы, расположенные у склонов Везувия.
 «Ты просишь рассказать тебе о гибели моего дяди, - писал Плиний Младший  Корнелию Тациту, - чтобы ты мог вернее поведать об этом потомству. Благодарю: его смерть будет прославлена навеки, если люди узнают о ней от тебя. Он будет жить вечно, потому что умер при разрушении прекраснейшего края, при незабываемой гибели целого города с его населением… Дядя мой находился в Мизене и лично командовал флотом. За десять дней до сентябрьских календ часу в седьмом мать моя указала ему на появление облака, необычного по величине и по виду. Дядя к этому времени уже погрелся на солнце, облился холодной водой, позавтракал лёжа и занимался. Тут он требует сандалии и поднимается на такое место, откуда можно было лучше всего рассмотреть это чудо. Облако поднималось из-за какой-то горы (смотревшие издали не могли разобрать, откуда; позднее узнали, что это Везувий), ни одно дерево лучше пинии не передавало его формы. Оно поднималось кверху, словно высокий ствол, и расходилось ветвями, вероятно, потому, что напор воздуха, только что его выбросивший, слабел, и облако под действием собственной тяжести таяло, расходясь в ширину. Было оно местами белым, местами в грязных пятнах, словно подняло вместе с собой землю и пепел. Дядя приказывает приготовить либурнику… Он собирался выйти из дому, когда получил записку от Ректины, которую перепугала надвигающаяся опасность (усадьба её лежала у подошвы Везувия, и бежать оттуда можно было только морем); она молила, чтобы он вырвал её из такой напасти. Он изменил тогда свое решение: начав как учёный, он кончил как герой. Он распорядился спустить квадриремы и поехал сам подать помощь не только Ректине, но и многим: это побережье было очень заселено…
 …Мы видели, как море втягивается в себя же; земля, сотрясаясь, как бы отталкивала его от себя. Берег, несомненно, выдвигался вперёд; много морских животных застряло на сухом песке. С другой стороны в чёрной страшной грозовой туче вспыхивали и перебегали огненные зигзаги и она раскалывалась длинными полосами пламени, похожими на молнии… Немного спустя туча эта стала спускаться на землю, покрывала море, опоясала Карпеи и скрыла их; унесла из виду Мизенский мыс… Стал падать пепел, пока ещё редкий; оглянувшись, я увидел, как на нас надвигается густой мрак, который, подобно потоку, разливался вслед за нами по земле. Наступила темнота, не такая, как в безлунную или облачную ночь, а какая бывает в закрытом помещении, когда потушен огонь. Слышны были женские вопли, детский писк и плач и крики мужчин: одни звали родителей, другие детей, третьи жён или мужей, силясь распознать их по голосам. Одни оплакивали свою гибель, другие молили о смерти; многие воздевали руки к богам, но большинство утверждало, что богов нигде больше нет, и что для мира настала последняя вечная ночь… Чуть-чуть посветлело; нам показалось, однако, что это не рассвет, а приближающийся огонь. Огонь остановился вдали; вновь наступили потёмки; пепел посыпался частым тяжелым дождём. Мы все время вставали и стряхивали его, иначе нас закрыло бы им и раздавило под его тяжестью… Мрак, наконец, стал рассеиваться, превращаясь как бы в дым или в туман; скоро настал настоящий день, и даже блеснуло солнце, но желтоватое и тусклое, как при затмении. Глазам еще трепетавших людей всё представилось изменившимся: всё было засыпано, словно снегом, глубоким пеплом…

 …Брезжил рассвет. Вода за бортом «Белоруссии» становилась цвета недозрелой брусники, а небо на востоке – бледно-аметистовым с розоватой подсветкой и лиловыми прожилками.
   Глядя на берег, в ту сторону, где скрылся за горизонтом Везувий, я вспоминал рассказ нашего гида Джакомо, специалиста по новейшей истории СССР, похожего на боевика каморры. Заполненные гипсом пустоты в верхнем слое затвердевшего пепла дали точные слепки жертв катастрофы, останки которых исчезли в течение веков. Подобные следы погибших находят и ныне. Около Геркуланских ворот погибла мать, пытавшаяся убежать с тремя детьми, - младенца она прижала к груди, а две девочки бежали рядом, уцепившись за её платье. Недалеко от них обрёл свою смерть мужчина, пытавшийся увести с собой козу, на шее которой висел колокольчик. В переулке, названном археологами «улицей скелетов», найдены останки многих людей. Среди них женщина, лежащая на боку, как будто спокойно спящая; рядом – девушка в вышитых сандалиях, замершая в позе глубокого отчаяния. Около них – увязший в пепле в последнем усилии встать на ноги огромного роста мужчина, возможно, их раб.  В казарме гладиаторов навеки осталась богато одетая, украшенная драгоценностями немолодая матрона, предававшаяся в момент гибели любви с гладиаторами. И в карцере казармы была найдена богатая матрона, почему-то прикованная цепями к стене и в окружении троих рослых молодых гладиаторов. В лупанарии Деметры были обнаружены сразу семеро мужчин и женщин. В термах, открытых незадолго до катастрофы - останки многих женщин и мужчин в специфических позах и настолько откровенные фрески на стенах, что власти пока не решаются выставить их на всеобщее обозрение. Многих помпеянцев погубила жадность. Владельцы дома Фавна, муж и жена, вместо того, чтобы спасать свою жизнь, упаковывали драгоценности – золотые кубки, блюда, скульптуры. Когда опомнились, было уже поздно – дом до крыши был покрыт пеплом и залит грязью. И владельцы виллы Пансы остались навсегда в своём доме, заботливо упаковывая статуи. В подвал виллы Диомеда хозяева стащили все ценности – да так и были с ними погребены. Публий Корнелий Тегет, не желавший расстаться с греческой бронзовой статуей Гермафродита, был засыпан вместе с ней пеплом. Среди погибших обнаружена матрона, навесившая на себя огромное количество драгоценностей и не сумевшая под их тяжестью выбраться из подвала. Хозяин виллы Диомеда был найден у выхода в портике перистиля. В руке он сжимал серебряный ключ, которым пытался отпереть дверь. Рядом с ним погиб его раб, нёсший фонарь и мешок с фамильным серебром. В доме Везония Прима забыли отвязать цепную собаку…
   Большинство жертв в Помпеях было найдено в верхнем слое пепла. Раскопки города показали, что он был погребён под двойным слоем вулканических пород. В начале извержения город подвергся бомбардировке камнями – кусками пемзы, образовавшими слой толщиной до семи метров, а затем он был засыпан пеплом на высоту два-четыре  метра. Гибель города завершил горячий ливень. Вода, смешанная с пеплом, образовала жидкую массу, которая проникла во все самые мелкие углубления.
   Прошли годы. На почве, нанесенной ветром, зазеленели луга, зацвели сады. Постепенно забылось даже название города. Единственным напоминанием о нём было наименование урочища, находившегося в этом месте, - «La citta» («город» - итал.).
 …Смотрел на Италию бледнеющий Сатурн. И чудилось, что эта окруженная кольцами мрачная планета, названная в честь одного из древнейших, многоликого бога, отождествлявшегося с Кроносом, пожравшим своих детей и всё же низложенным сыном Юпитером, играет в судьбах Земли загадочную и, быть может, заглавную роль. Всё  сопряжено с Сатурном, всё предопределено. Холодный свет звезды высвечивает в душах самые потаённые сусеки, где скрываются порочные мечты, вожделения, исконная неистребимая скверна. Чудилось, мельчайшая ледяная пыль сохраняет на поверхности Сатурна, как на фотопленке, всё, что было на Земле, и когда-нибудь возможно будет эту пленку проявить и увидеть грехопадение и изгнание, Всемирный потоп и спасение, беспрестанные отцеубийства, пожарища, войны, извержения…
   Но вставало солнце. Мир был прекрасен. И казался вечным. Как в то жаркое летнее утро 79 года, напоённое запахами моря, пиний, роз. Когда ничто не предвещало катастрофы.           
   А я почему-то вспомнил сцену прощания Антония-Ульянова с Клеопатрой-Борисовой:
Не надо сокрушаться о плачевном
                                                Моём конце. Пускай тебя утешат
                                                Воспоминанья о счастливых днях,
                                                Когда прославленнейшим, величайшим
                                                Я был среди властителей земных…

Последнее обновление ( 18.11.2009 )