Официальный сайт журналиста и писателя Сергея Маркова.
Девятый день Версия в формате PDF Версия для печати Отправить на e-mail
13.11.2009
Оглавление
Девятый день
Страница 2
Страница 3

Он был маленьким, помнить этого не может, но бабушка много рассказывала, и, кажется, он помнит. Она вернулась в Москву одиннадцатого сентября. С Казанского вокзала позвонила, дома никого не было. Мама писала ей, что Максим уже ходит в детский сад...
Они строили в песочнице крепость и делали под нее подкопы с разных сторон. Сверху песок был сухой, теплый, приятно было набирать полные пригоршни и высыпать через узенькую щелочку между ладонями, глубина уже по-осеннему дышала холодом. Стоя на четвереньках, как собачата, они выгребали песок обеими руками, он был сырой и тяжелый, неживой. Шелестели тронутые чистой желтизной листья тополей и молодых тогда кленов, школу обстраивали лесами, рядом жгли мусор.
Он чувствовал, что на него смотрят. Не отвлекаясь от крепости, обернулся, но никого не увидел. Почему-то подумал об альбоме с фотографиями, который лежал дома на этажерке. В нем была одна фотография необычного, светло-коричневого цвета, очень старая. Максим любил ее разглядывать: сосновая аллея, освещенная вечерним солнцем, по ней на велосипеде едет девочка в длинном белом платье, в широкополой шляпе. Это бабушка еще до революции. Он никогда ее не видел и поэтому представлял такой, как на фотографии – даже младше его сестры.
Максим снова обернулся и увидел маленькую старушку, которую сначала не заметил; она смотрела на него. Рядом стояли черный маленький фанерный чемодан, перевязанный веревками, и корзина. Максим увлекся подкопом под крепость, старушка подошла к воспитательнице, та громко крикнула, что к Горычеву пришли.
Они сидели на скамейке возле подъезда, ждали, когда вернется с работы мама. Максим ел огромную, как дыня, сочную грушу, а бабушка смотрела на него глазами, полными слез...
Войдя в квартиру, она открыла дверь в туалет и упала в обморок, потому что на стене висел вырезанный из «Огонька» и прикнопленный отцом портрет самого товарища Сталина в мундире генералиссимуса.
Она уже несколько лет жила в Светловодове (за 101-м километром от Москвы, где ей разрешили поселиться). Летом с ней жил Максим. В субботу вечером приезжали родители, часто с друзьями. Было много городской еды, было шумно, играли в настольный теннис, все вместе мыли машину, допоздна пили на террасе чай с клубничным вареньем (у бабушки всегда, сколько Максим ее помнил, было очень вкусное клубничное варенье). А в понедельник рано утром родители уезжали, они с бабушкой оставались вдвоем.
Она любила лес, знала названия трав, цветов, бабочек. После ночного дождя пахло теплой, устланной вереском и сосновыми иголками землей, лес был полон голубого солнечного дыма. Они шли по тропинке, и под ногами хлюпала светлая вода, задержавшаяся в траве, с ветвей падали тяжелые блестящие капли. Виднелись крепкие шляпки сыроежек, розовые и бледно-серые, но Максим с бабушкой не обращали на них внимания. Они шли за карьер, где можно было набрать полную корзину белых и подосиновиков. Метров двести нужно было идти по широкой ржавой трубе, впереди шла бабушка, потому что Максим боялся греющихся на солнце ужей.
То, что память связывала с бабушкой, было солнечно и красиво. Красивы были декорации и костюмы к сказкам Пушкина. Бабушка рассказывала Максиму, как в детстве, до революции, на даче под Москвой они с сестрами играли пьесы и сказки; в Светловодове она организовала театр, все лето этим жили и дети, и взрослые: отец Коли Кранова сколотил из досок небольшую сцену, дядя Толя достал со своего чердака занавес, старик Афанасьич подарил валдайский колокольчик, чтобы созывать по деревне зрителей, а мать Жени Завалкина даже играла старого мельника.
Насовсем вернувшись в Москву, она поселилась на старой квартире. Соседка тетя Зоря, которая жила тогда с дочкой Евой, сыном Мариком и братом своего бывшего мужа в двух других комнатах, все время сидела у бабушки. Смотрела на рыбок в красиво освещенном аквариуме, подпевала кенарю, восхищалась цветами (горшки с цветами занимали почти всю маленькую темную бабушкину комнатку), рассказывала, что могла бы жить в Сан-Франциско...
Максим с бабушкой часто гулял у Новодевичьего монастыря. Осенью там было пусто, пахло прелью, дымом. Листья приятно шуршали под ногами, покачивались на коричневой воде озера. Пара черных лебедей была томной и гордой; как Максим ни старался, они не брали размякшие шматки хлеба, – жадно покрякивая, их выхватывали из воды ярко-желтыми клювами утки.
Они были друзьями и могли подолгу гулять молча; бабушка думала о своем, Максим – о своем. Она принималась рассказывать из детства, большие карие глаза ее лучились, – и замолкала, уходила куда-то далеко, и глаза тускнели, гасли, прятались в паутину морщин. Максим ничего не знал и не спрашивал о том, где и как она жила с тех пор, как до войны уехала из Москвы.
Однажды они гуляли по Новодевичьему зимой; сияли купола, лиловый в тени снег лежал на скамейках и могильных крестах. Бабушка вспомнила, как, увидев Максима в песочнице детского сада, узнала, хотя мама не присылала его фотографий. Он очень похож на дедушку Сашу, особенно глаза, улыбка... и то, как сладко, взахлеб он ел тогда грушу.
...Я шел за Евой и высоким длинноволосым парнем. Он обнимал ее за плечи, целовал, обгонял и что-то изображал, они смеялись. Валил сухой снег. В нимбах фонарей кружились, взмывали вверх и в сторону серебряные снежинки.
Я думал о себе, о том, что живу не так, как другие. Все радуются, плачут, не думая ни о чем, кроме того, что есть на самом деле в этот момент. И я плачу, и смеюсь, но это не главное. Есть еще что-то гораздо более важное; комната или погреб, в который я складываю обрывки, лоскутки всего, что со мной происходит, будто сберегая на потом; и попадает туда чаще не то, что на самом деле было, но что должно быть по каким-то моим, непонятно как, из чего сложившимся и никому не ведомым представлениям.
Хотелось вспомнить бабушку, промерзшую землю, заплакать, но я шел за Евой, валил снег, набухала холодная масса на газонах и тротуарах, а из памяти выскальзывало все в тот погреб (или гроб с неподъемной крышкой). Пространство памяти занимали две расплывчатые в глухонемом кружении снежинок фигуры, а также белеющая между юбкой и чулком полоска кожи...

 
< Пред.   След. >
ГлавнаяБиографияТекстыФотоВидеоКонтактыСсылкиМой отец, поэт Алексей Марков